Ирония — всегда хороший знак; самоирония — свидетельство силы и свободы.

Пустота уходила. С каждым мгновением Илья чувствовал себя все уверенней. Еще чуть-чуть — и он сможет сосредоточиться на интеллектуальной схватке, ради которой он сюда явился…

И тут Н перестал играть и открыл глаза. Двое боевиков не произвели на него впечатления. Н видел их впервые, зачем они здесь — ему было неинтересно. Любопытные заглядывали на стройку едва ли не каждый день, на них не обращали внимания. Храм восстанавливали для людей; для всех; значит — и для этих тоже. Оружие не делало их ни лучше, ни хуже. Оно было только знаком, что они — парии. Где-то под толщей памяти забарахталась мыслишка о том, что именно парии — ближе всех к Богу, но Н сходу забраковал ее, и она утонула без следа. Ведь кто-то же придумал эту глупость (с умыслом, конечно), и она засоряет твою память, как ненужная информация — компьютерную «корзину». Бог всего лишь зритель. Он равноудален от всех. Вряд ли Он равнодушен (иначе зачем было сотворять человека? кстати: сотворил — значит, творил совместно с кем-то, ясное дело — совместно с природой: из ее материала — по собственному замыслу; насколько удачному — не нам судить), так вот — вряд ли Он равнодушен; только от Его сочувствия — если оно есть — теплей не становится. Согреваемся сами…

Н тяжело поднялся на затекших ногах, привычно спрятал свирель на груди. Боевики были немного ниже его, от них пахло немытым телом и порохом. Красивые ребята.

— Я — муж Марии, — сказал блондин.

XVI

Н проснулся от необычной мелодии — и сразу понял, что это человеческий голос. Это его я слышал во сне, подумал Н, и сон был спровоцирован этим голосом, лепился к нему; жаль, что не могу вспомнить…

Это было пение. На незнакомом языке. Высокие звуки снова и снова пытались взлететь к недостижимому Богу — и срывались, планируя в раскачку, как умершие листья клена. А вот и словомаркер, подсознательно Н ждал его: «аллах». Значит, это намаз.

Голос был незнаком. Совершенно иной тембр, чем у Искендера. Впрочем, был ли Искендер мусульманином, Н не знал, как-то до сих пор не задумался об этом. Повода не было, даже такого ничтожного, как сейчас. Пожалуй, стоит сказать, что об Искендере Н вообще не думал. Это был неплохой работник; он не отлынивал и брался за любое дело; по двум-трем его деликатным советам Н понял, что он неплохо знает строительство, а может быть и архитектуру. Ел из общего котла, ночевал здесь же в храме, на хорах: купил себе спальник, сделал подстилку из свежего сена, — что еще нормальному мужику надо? А что у него на душе, а тем более — на уме… Н и в прежние времена, когда его профессией было думать, делал это только по конкретному поводу, решая конкретные задачи. Когда возникала какая-то помеха, неясность, дискомфорт. Этого процесса — думанья — Н не замечал, все происходило как-то само собой. И почти всегда — сразу. Иногда он даже не успевал подумать. Разумеется, что-то в нем «думало» (возможно — снимало необходимый ответ с информационного поля Земли, либо вытаскивало из глубин неосознаваемой памяти и соединяло прежде несоединимое; именно это и называется интуицией).