|
Но куда?.. Я ощущал себя столпником, поднятым высоко-высоко над — а вокруг пустота. Чтобы справиться с сомнениями, я столько сил положил на философию и науку (сейчас об этом и смешно, и грустно вспоминать), столько сил! — пока не понял, что это Сатана мне нашептывает: в них, в них все ответы… Бедный Фауст… Сколько было разочарований! Как обесценивалось все, к чему только я ни прикасался! И разве я мог представить, что из этого ада меня выведет женщина? Какой простой ответ! Разве я не знал его? — конечно же знал… Нет — не знал, а чувствовал. Но сделать один шаг: от неосознанного чувства к осознанию — так и не решался, потому что там не о чем было думать, потому что это чувство не выдержало бы и малейшего прикосновения мысли. Даже сейчас я остерегаюсь об этом думать, потому что знаю: стоит коснуться пальцем — и все рассыплется на миллион песчинок, не имеющих ценности фрагментов. Мария… Она вернула меня к жизни, но не к прежней, нет; значит, надо формулировать иначе: она вернула мне меня. Из-под накопленных десятилетиями наслоений страхов, лицемерия, самоедства она освободила того мальчика с круглыми внимательными глазами, мальчика, которым я был всегда — только не мог им быть. А теперь могу. Она вошла в меня — и этого оказалось довольно. Все вернулось на свои места. Камень прошлого свалился с меня — и куда делся? — его просто не стало. Да! — ведь и другого камня — камня грядущих дней — не стало тоже. Вот откуда эта легкость, этот немыслимый покой, эта бесконечность сегодняшнего дня, это необременительное отсутствие цели. Так чем же занята моя душа?.. Н попытался заглянуть в себя — и не смог. Может быть потому, что был полон; потому, что там была Мария…
Наконец открыл глаза. Над головой был трудно различимый каменный свод. В этом приделе окон не было, лампадка перед иконой еле тлела, свет проникал только из центрального нефа. Солнце еще не вошло в него, но воздух уже светился как бы сам по себе, и взгляд черного ангела был не так требователен, как обычно. Интересно, почему сдвинут полог, предохраняющий фреску? Неужто опять ночью в храме побывал очередной искатель сокровищ? Редкий день проходил, чтоб по стройке не шлялся какой-нибудь любопытный посетитель; Н угадывал у некоторых специфический интерес, но виду не подавал и специальных мер по охране не предпринимал. Это не моя печаль, думал Н. Мое дело — строить. Если бы клад украли — насколько все стало бы проще! Появился бы шанс дождаться сына, подержать его на руках, прижать к груди. Я уже сейчас его люблю, но то было бы совсем, совсем другое чувство. Которое представить я не могу, как невозможно вообще представить чувство, — но как бы я хотел его пережить!.. Свечение воздуха в центральном нефе усилилось, взгляд черного ангела стал слепым. У него своя забота — вот и не хочет он в это дело вмешиваться. А ведь хорошо было бы знать, что имел в виду Господь, когда сделал меня единственным ключом к сокровищу. Уж точно Он не собирался меня напугать бессрочным смертным приговором: Он знает меня; знает, что для меня смерть — не аргумент. Может быть, дело совсем не во мне, а в тех людях, которых Он зачем-то искушает? Но Господь не станет опускаться до испытания искушением; это занятие совсем иного персонажа. В таком случае, возможно, эта история — урок? Но кому?.. Молитва кончилась; в наступившей тишине был слышен только храм, отзывавшийся низким гулом на мысли Н. Храм не осуждал, он лишь удивлялся человеческой слабости: зачем столько времени уделять мыслям, от которых все равно никакого проку. Ты прав, согласился Н, пора идти. Люди ждут; они здесь впервые; для них эти минуты — камертон последующих отношений с храмом; не будем лишать их нежданного очарования чистоты, переполняющей сейчас их души. Вот уже вторую неделю Н ночевал в храме. В хате было душно, воздух не желал входить в распахнутые настежь окна, сон был рваный и тяжелый, после него весь день хотелось только одного: лечь и закрыть глаза. |
