Дома, в Илинге, от тягот светской беседы инспектора спасал языковой барьер. Его жену звали Шарлотта – Лотти, – хотя у нее не было подтверждающего это свидетельства о рождении, и Фробишер сомневался на ее счет. Как детектив он хотел бы расследовать дальше, но как муж считал благоразумным не будить лихо. Она была француженка или бельгийка, она сама, казалось, не знала в точности – воистину пограничное расстройство. Ее спасли из опустошенных руин Ипра в конце войны без какого-либо имущества, кроме головки чеснока в кармане, без документов, и она не могла вспомнить, как ее на самом деле зовут – по причине того, что врачи называли «истерической амнезией».

В юности Фробишер по-разному представлял себе свою будущую жену, но истерическую амнезию не предвидел. История Лотти была трагичной и запутанной, – опять же, он не предвидел такого в своей будущей супруге.

Тут два констебля втащили в участок женщину, вопящую о своей невиновности, и тем избавили Фробишера от необходимости додумывать эту мысль.

– Долли Парджетер, обвиняется в карманной краже на Стрэнде, – сказал дежурному сержанту один из констеблей в форме, пытающихся удержать арестованную.

– Ты сегодня раненько, Долли, – добродушно приветствовал сержант арестованную. – Давай-ка заселим тебя в «Риц»?

Ноздри сержанта трепетали: его отрывали от бекона, но позаботиться о беконе значило бы выдать его существование Фробишеру.

– Ну, тогда я пошел, – неохотно сказал Фробишер. Он предпочитал полицейский участок своему террасному дому в Илинге; это многое говорило о террасном доме в Илинге.

Уже в спину ему дежурный сержант сказал:

– Сэр, я забыл – там девушку выловили из воды, из-под пирса у Тауэрского моста. Она, должно быть, все еще в Дыре Мертвеца. Подумал, вы захотите знать.

По мнению обитателей Боу-стрит, интерес Фробишера к мертвым девушкам достигал почти нездоровой степени.

– Спасибо, сержант. – Фробишер обрадовался избавлению от Илинга. – Я взгляну на нее.

– У вас сегодня выходной, сэр, – напомнил дежурный сержант.

– Преступность никогда не спит, – раздраженно сказал Фробишер. Он знал, что звучит как ханжа. – Кстати, сержант…

– Да, сэр?

– Кажется, у вас бекон подгорает.

Выходя из участка, Фробишер не мог сдержать улыбку. Так им и надо, что не позвали его.

Переходя дорогу, он был вынужден ловко отскочить, чтобы увернуться от приближающегося мотоцикла. «Энфилд», водитель безлик за очками и кожаным шлемом. Как легко погибнуть на улицах Лондона. Случайно или не очень.

Неловкий возраст

Четырнадцатилетняя Фреда проснулась еще до того, как Кокеры погрузились в «бентли» у тюремных ворот. Фреду разбудили крики и фальшивое пение ночных рабочих рынка Ковент-Гарден, разгружающих машины с товарами, которые в полночь начинали прибывать отовсюду: яблоки из Ившема, грибы из Саффолка, экзотика со всего мира.

С тех пор как Фреда – Альфреда Мёргатройд – сбежала из дома, она снимала мансарду в убогом пансионе на Генриетта-стрит, настолько близко к рынку, что, казалось, сюда доносился запах растоптанных гниющих капустных листьев. Фреда приехала в Лондон за удачей, намереваясь стать звездой сцены Вест-Энда. Ее пока не открыли, но она не теряла мужества, и в эту субботу ей предстояло прослушивание. Она была уверена, что ее жизнь вот-вот изменится.

Хоть и миниатюрная, Фреда выглядела старше своих лет. Она была хорошенькая, но на удивление не кичилась своей внешностью, считая ее скорее делом случая.