В реальном мире отцу Фреды просто глупо льстило внимание молодой женщины. Поначалу рядом с Глэдис он сам себе казался моложе, но вскоре рядом с ней начал чувствовать себя стариком. История столь же древняя, как и сами греческие боги.

– И зачем Зевсу понадобилось маскироваться? – размышляла Ванда, листая книжку Фреды в вагоне поезда где-то между Ротерхэмом и Шеффилдом. – Ведь лучше, чтобы тебя уестествил главный бог, чем муравей, разве нет? И как это вообще возможно с муравьем? Разница в размерах просто смехотворна.

– «Уестествил»? – фыркнул Дункан. – Ты что, малютка Бо-Пип, что ли? Зови греблю греблей, душа моя.

К счастью, весь этот разговор происходил в отсутствие Фреды: она в это время торчала в коридоре, свесившись из окна; в глаза ей летела гарь из топки, и она рисковала остаться без головы. Опасность не отпугивала Фреду, а скорее манила.

Перед лицом полного дезертирства родителей, как добровольного, так и вынужденного, Ванда и Дункан стали для Фреды кем-то вроде опекунов. Адель – нет. Адель занималась исключительно расписаниями.

– Забавная у нас семейка, правда? – сказала Ванда.

– Приходится брать что дают, – ответил Дункан.

* * *

Но однажды Адель отвела Фреду в сторонку и сказала, что та стала «слишком женственной» для детской «Вязки» и ее услуги больше не требуются.

– Прошу прощения? – опешила Фреда. Как это – она не нужна? Она считала себя очень даже нужной.

– Ты демобилизована, дорогая, – сказала Адель с непривычным для нее сочувствием. (Она редко утруждала себя эмоциями.)

Но нельзя было отрицать, что, несмотря на эльфийские черты и легкую походку, у Фреды и впрямь весьма заметно округлилась грудь, а «эти дни» начались уже давно – тревожное путешествие, в котором Ванда заменяла Фреде родную мать.

– У нее «болезни роста», – говорила Ванда. Что это вообще такое, недоумевала Фреда. Представлялось, будто ее растягивают на дыбе.

– Ты развита не по годам, милая, – сказала Адель. – Во всех отношениях.

– Мы будем скучать, – сказала Ванда, прижимая Фреду к мохеру, пропитанному табаком и «Хабанитой».

Порывшись в сумочке в поисках какого-нибудь прощального подарка, Ванда извлекла лишь носовой платок с вышитой буквой «В». Мятый, но «непользованный», заверила она Фреду. Дункан отдал ей свою колоду (крапленых) карт. С тех пор прошел почти год, и Фреда горевала, представляя, как соратники колесят без нее под моросящим дождем Дарлингтона или Донкастера. Но пару недель назад она случайно столкнулась на Шемблз с Аделью и узнала, что «Вязка» приказала долго жить, а Ванда неожиданно вышла за некоего Уолтера, владельца строительной фирмы в Грэнтеме. «Подумать только, в такой дали!» – сказала Адель, словно речь шла о Тимбукту. Еще невероятнее было то, что Ванда, по слухам, ждала ребенка. («Радостно или печально?» – гадала Фреда.)

Фреда понятия не имела, где находится Грэнтем, зато прекрасно представляла себе, где на карте Лондон. Ей уже грезилось, как она будет жить среди его чертогов наслаждения. «Вертепов греха», – говорила Адель. Фреда не знала, что это значит, но звучало заманчиво.

Дункан, похоже, тоже забросил шерсть: он устроился помощником управляющего рестораном «Гранд-отель» в Скарборо. Но, видимо, удача отвернулась от него, потому что сейчас он отбывал два года принудительных тяжелых работ в тюрьме Армли за «нарушение общественной пристойности». «Тебе лучше не знать, что это значит», – сказала Адель, а потом все равно объяснила.