– И зачем мне это понадобилось?

– Затем, что моим предыдущим аттестационным заданием было составление досье на общественного деятеля, – сказал Ривер. – Мне достался один из членов теневого кабинета министров, но он угодил в больницу с инсультом. И я тогда решил составить досье на вас. Думал, это покажет личную инициативность. А знаете, что это показывает на самом деле? – Ривер достал из папки два фотоснимка, сделанные им много месяцев назад, накануне экзамена на Кингс-Кросс. – На самом деле это показывает, как вы сидите в кофейне. Поностальгируем?

Он выложил фотографии в центр стола, чтобы всем было видно. На снимках, сделанных с улицы, была кофейня «Старбакс», где за столиком у окна Диана Тавернер пила кофе из стандартной кружки. Рядом с ней сидел коротко стриженный человек в темном плаще. На первом снимке человек прижимал к лицу носовой платок и мог быть кем угодно. На втором снимке его рука была опущена. Алан Блэк.

– Наверное, как раз перед внедрением. Последний инструктаж, да?

Тавернер не ответила. По ее глазам было ясно, что она снова просчитывает варианты; будто даже здесь, в этой стеклянной комнате, надеется обнаружить какой-то выход, какую-то лазейку, не замеченную ни Ривером, ни Лэмом.

– Обнаружив, что сделал Картрайт, ты приняла меры, – сказал Лэм. – После заварушки на Кингс-Кросс его должны были бы выкинуть пинком под зад, однако ввиду того, что он родственник живой легенды, ты добилась лишь его перевода в Слау-башню. А когда операция началась и в игру вступил «Глас Альбиона», заслала к нам Сид Бейкер, чисто на тот случай, если Картрайт вдруг о чем-то догадается. Потому что, учитывая его гены, он мог оказаться чересчур догадливым.

– Я приказала Уэббу уничтожить папку, – сказала Тавернер, все еще что-то обдумывая.

– Значит, и он схватывает на лету.

– Чего ты хочешь, Лэм?

– Знаешь, почему все кураторы из бывших оперативников? – спросил Лэм. – Потому что они понимают, что делают. Ты с этой своей операцией обгадилась так крупно, что крупнее не бывает.

– Я тебя поняла. Чего ты хочешь?

– А знаете, чего я хочу? – спросил Ривер.

Она посмотрела на него, и он немедленно понял разницу между пиджачниками и оперативниками. Если на тебя посмотрит оперативник, то, если он знает свое дело, ты этого никогда не заметишь. А вот когда уставится пиджачник, то его взгляд прожжет кожу насквозь и оставит обугленные язвы по всей твоей системе пищеварения.

Но он как-никак был внуком С. Ч.

– Если Хасана Ахмеда убьют, то вам ничто не поможет, – сказал он. – Все обо всем узнают. И не только в Конторе, а в реальной жизни. Если ваша идиотская затея обернется гибелью мальчишки, я своими руками пригвозжу вас к позорному столбу. Публично.

В ответ Тавернер то ли фыркнула, то ли усмехнулась.

– Может, расскажешь ему, как живут взрослые дяди и тети? – спросила она Лэма. – Или мне самой придется объяснять?

– Ты его уже поимела по самое некуда, – ответил Лэм. – Так что, боюсь, поздновато для разговора о тычинках и пестиках. Но я скажу тебе одну вещь…

Она молча ждала.

– Если Хасана Ахмеда убьют, то, пока Картрайт не доведет до конца все то, что посчитает нужным, он будет находиться под моей персональной защитой, – сказал Лэм.

И Ривер уяснил еще кое-что о пиджачниках и оперативниках: если оперативник хочет, чтобы его заметили, не заметить его невозможно.

– А если его спасут? – помолчав, спросила Тавернер.

Лэм одарил ее акульей улыбкой:

– В таком случае это, возможно, останется между нами.