Археолог с видом глубочайшей ярости вернулся и сел на пень. Несколько минут пришлось потратить, чтобы прийти в себя, успокоиться и продолжить пьяную философию.

— Тебе-то все равно, что Колька помер. Ты вон жил себе не тужил при своем Аресе, теперь служишь Танатосу, молчишь и делаешь вид, будто самый умный… Ты даже не в курсе, что конец света близок. Верю, что близок. Ибо не к добру всё это, не к добру. Не к добру бездарно экранизируют бездарных писательниц. Не к добру крутят по радио педофильные песенки «с конечностями вверх». Не к добру на последней стадии разложения мумия госпожи с дубовой фамилией пытается остроумничать с телеэкрана. Не к добру под руководством лохматой бабки, которую ты все равно не знаешь, идет суета на фабрике по клонированию поющих гиббонов. Не к добру общеизвестный сасквач-гомосексуалист с фамилией, произошедшей от первопроходца Аравийской пустыни, бродившего сорок лет в поисках земли обетованной, опять объявил об очередной смене ориентации. Не к добру новая победа ЧистоТайда над ЧистоПерхотью. И уж точно не к добру распад-раскол-раздол-беременность зоогомопедофилической группы-татуировки. Ох, не к бобру, братец, не к бобру… Ты хоть слышишь меня? А то все стоишь такой деловой, смотришь что-то… Гад…

Александр горько вздохнул.

— Вот бы переехать на необитаемый остров, где много-много диких обезьян, бананы-кокосы, красавицы-смуглянки, запас пива на сто лет… Не к вам и вашим нимфам-нимфеткам, а на остров в Тихом океане. Океан большой, островов много… А лучше подальше махнуть: на Марс с первой же экспедицией, к Альфе Центавра или Омеге Циклопа. Главное, чтоб противного хора песняров современной России, имена которых я не называю по цензурным соображениям, там слышно не было. Обойдусь без диких-диких обезьян…

Пустой кувшин полетел к своим собратьям. Он звонко ударился о другой кувшин, и оба они развалились на черепки.

— Не согласен со мной? Если согласен, так хоть кивни. Если не согласен и имеешь контрдоводы — выкладывай. Поговорим, обсудим, обмозгуем да подумаем, как нам дальше жить…

Археолог, уже мало отдающий отчет в своих словах, пьяный, что называется, в дым, вдруг улыбнулся, словно ему открылось нечто сокровенное, нечто очень важное и притом весьма забавное.

— Слушай, Фобос или как тебя там… А давай поднимемся на поверхность вместе! Бери своего дружка Деймоса, коней своих берите. Будете всадниками Апокалипсиса! Будете рубить головы всем подонкам, а их, ты уж мне поверь на слово, с годами накопилось много! Тут видишь ли как получается: годы идут, люди плодятся и размножаются, как велел им Бог, но отчего-то хороших людей становится все меньше и меньше. Вымирают они, как мамонты. Зато всякие твари вроде тех, о которых я говорил, будто вашего нектара обпились. Не мрут, и все тут! Вам двоим работы на поверхности — непочатый край! Туда бы и вас, и Ареса, и еще легионов двести ваших милых эриний…

Смотря на разбитые кувшины, Александр вспомнил:

— Есть неподалеку от моего дома барчик один. Ну в смысле бар, трактир, забегаловка. Дыра дырой, скажу я тебе. С клопами в матрасе спирт пить — и то приятнее, чем в том баре пиво. Но это единственное питейное заведение в округе (глушь, что тут скажешь; окраина города, заводские кварталы; обитель нищих и убогих), доступное пресловутому «среднему классу», расположившемуся где-то на смутной границе между хлебной коркой и рогом изобилия. Бар называется «Кораблик», капитан там разбавляет пиво морской водой, матросы хамят кому ни попадя, боцман опасен сам для себя, а пассажиры считают, что плывут на остров, где вот-вот состоится турнир «Смертельная битва» и потому заранее разминаются.