Это было единственным средством, чтобы помешать ему продолжить, она это знала. Она выпрямилась, откинула свои длинные коричневые волосы назад. У нее были руки, чтобы драться, и она рассчитывала их использовать.

Лея крепко сжимала руки Сирила и молча всматривалась в него.

– Искренне, – сказала она, наконец, – лучше.

Гематомы, вызванные последней пластической операцией, сглаживались, и со дня его приезда на авеню Малахов на прошлой неделе он соглашался смотреть на себя в зеркало.

– Я думал, они смогут сделать что-то большее, – уточнил он. – В любом случае не раньше, чем через месяц.

Три шрама пересекали лоб, скулу и висок, но верхнее веко обрело уже почти нормальную форму.

– Это кстати, потому, что я больше не перенесу больниц!

Сестра удовлетворенно улыбнулась, прежде чем отпустить его. Она считала долгом чести помогать Тифани, сменяя ее, чтобы Сирил почти никогда не оставался один.

– Я все-таки немного доктор Джекил и мистер Хайд, нет? – спросил он, вертя головой то направо то налево.

– Ты выкинешь меня на улицу, если я тебе скажу, что шрамы придают некий шарм?

– Тогда у меня его много!

Он соглашался шутить, это был хороший знак, она воспользовалась этим, чтобы спросить его, сгорая от любопытства:

– Вы останетесь здесь, когда вы уже женаты?

– У Тифани нет никакого желания уезжать, я ее понимаю.

В любом случае он был всегда с ней согласен, никогда ей не противоречил.

– Когда появится ребенок, мы будем рады, что не одни. К тому же куда ты хочешь, чтобы мы ушли? Винсен предложил мне работать…

– О, он, кажется, способен достать для тебя луну, нет?

Они засмеялись, потом Сирил перестал:

– Он делает все, что может.

Это был эвфемизм, ибо даже с Мари, несмотря на все их передряги, Винсен продолжал показывать себя улыбающимся, любящим, внимательным к сохранению семейной сплоченности.

– Я его не только очень люблю, – продолжал Сирил, но это отец Тифани, значит…

– Значит, он может разговаривать прямо с тобой, а не с мамой, которая иногда преувеличивает! Что касается Беатрис, эти финансовые решения должны быть ей неприятны… Ее тоже должны интересовать деньги!

Она разом встала и подошла к венецианскому зеркалу, которое украшало одну из стен спальни.

– А я, как моя голова? Ты заметил сережки?

– Я думаю, речь идет о подарке Эрве?

– Угадал!

– Он тебя балует…

– Мама его постоянно упрекает, но он говорит, что наверстывает упущенное.

– Это его право, после всего.

Она развернулась и подошла к нему.

– Ты, правда, не хочешь знать? – спросила она с большой нежностью.

– Нет. Не сейчас.

Его ответ был всегда одним и тем же с тех пор, как Мари предложила ему броситься на поиски некого Этьена. Она пошла на это через несколько недель после несчастного случая, почувствовав себя вдруг несправедливой со своим сыном и не зная, как еще ему помочь преодолеть его инвалидность. Потому что Лея нашла своего отца, у Сирила тоже было право узнать своего. Но он решительно отказался, в ужасе от мысли столкнуться с незнакомцем в том состоянии, в каком он был.

– Мне не нужен больше никто, кроме Тифани, ты знаешь…

Она это поняла лучше после того, как провела часы, успокаивая его, когда он начал задаваться вопросами, видя, что он слишком уродлив для Тифани и чуть не впал в депрессию. Когда Лея безустанно повторяла: «Она любит тебя, это очевидно!» – Он отвечал: «Этого не может быть».