— То есть как отодвинуть? — растерянно проговорил Петька.

Тут было от чего растеряться. Алатырь был не просто камень, а настоящая глыба. Дюжина сильных мужчин не сдвинули бы его с места не то, что двое ребят.

— Как пожелаете: хоть рукой, хоть плечом. Только Алатырь можно двигать в одиночку. Решайте, кто из вас ключ освободит.

Глаза девушки были полны слез, но Петьке в ее голосе послышалась насмешка. Обида комом подкатила у него к горлу, так что слова не сразу сорвались с его губ. Наконец, он заговорил срывающимся голосом:

— Все вы тут у Зорьки вашей под стать хозяйке. Та нас даже на порог не пустила. И тут одни насмешки. Эх вы! — Петька махнул рукой и отвернулся, чтобы никто не видел слез обиды, навернувшихся у него на глаза. Им с Дашей так много пришлось пережить, преодолеть так много опасностей, и теперь, когда он думал, что все позади, у него не осталось сил для борьбы.

— И не думала я над вами насмешки чинить, — чистосердечно ответила девушка.

— Как же! Этот камень бульдозером не стащишь, — проговорил Петька и, незаметно смахнув слезы рукавом, повернулся к девушке.

— Камень этот не простой, а волшебный. Гуртом его и сотня человек с места не сдвинет, а кому-то он может легче перышка показаться. Только условие есть одно непременное. У того, кто камень сдвинуть решится, должно быть, сердце чистое доброты несказанной. Тогда камень с легкостью с места сойдет, и любую реку или ручей на волю выпустит, какую пожелаете. Но если есть в сердце у смельчака червоточинка, то, как ни старайся, не шелохнется камень, словно в землю вросший. Раз уж вы вдвоем пришли, то будет вам и второе условие. — Девушка указала рукой на Петьку: — Тебе решать, кто камень двигать будет. Как скажешь, так тому и быть.

— Чего тут решать, если он не тяжелый, тогда, конечно, пусть Дашка двигает, — не задумываясь, сказал Петька.

— Ой ли, так ли ты уверен? — спросила вдруг девушка, пристально посмотрев на Петьку, а потом на Дашу.

Даше вдруг стало невыносимо душно. Она ловила ртом воздух, но не могла дышать. Что-то сильнее, чем прежде, давило ей на грудь, и вдруг Даша поняла — это подковка. Некогда блестящая серебряная подковка была черной, словно покрытой густым слоем копоти. Даша с силой дернула за цепочку и, сорвав с себя медальон, отшвырнула его прочь. Подковка затерялась в густой траве. Даша вздохнула полной грудью.

Петька с удивлением смотрел на сестру.

— Дашка, ты чего?

— Ничего. Она мне разонравилась. Мне, говоришь, камень двигать? усмехнулась Даша.

Петька остолбенел. Это была Даша и не Даша. Ее хорошенькое личико в обрамлении темных кудряшек было прежним, родным, но глаза девочки стали чужие, темные, словно бездонные омуты.

— Ты — не Даша, — отпрянул от сестры Петька.

— Можешь выпустить Хрустальный ключ сам, — подсказала Петьке хозяйка Алатыря.

Петька сделал шаг в сторону белого камня и остановился.

— Нет, не могу. Это было Дашкино желание. Камень должна отодвинуть она.

— Но она ведь поделилась с тобой желанием, разве не так? — спросила вдруг девушка.

— А вы откуда знаете? — удивился Петька, но девушка лишь загадочно улыбнулась в ответ.

— Так кто же из вас камень с места сдвинет? Решение за тобой, повторила красавица.

Петька опять обернулся к Даше. Он уже давно стал замечать, что с сестрой творится что-то неладное. Почему почернела подковка? Ведь это означает, что Даша стала другой, и если у нее не получится сдвинуть камень, Хрустальный ключ навсегда останется под землей.

Вдруг Дашина тень приняла очертания огромной летучей мыши.