В шатре повисла тишина – бездонная, беспросветная, мертвая; Каспар смотрел ему в глаза неотрывно, испытующе…

– Этот бой тебе не выиграть, – сказал Курт, все так же не повышая голоса. – С таким противником не совладать. Они размажут тебя, сомнут, вывернут наизнанку, после чего вручат твою истрепанную в клочья душу Творцу. Ты спросил, стерегут ли Ангелы тот монастырь… Я не знаю. Никто не знает. Возможно, да. А возможно, когда за тебя примется братия – ты повстречаешься с Самим Создателем. Хватит ли у тебя духу выкрикнуть Ему в лицо имя своего бога? Достанет ли воли хотя бы взглянуть в лицо Неугасимому Пламени?

– Надо было прирезать тебя в том замке, – повторил Каспар едва слышно, по-прежнему глядя глаза в глаза, и Курт все так же ровно и тихо проговорил:

– Ты говорил, что это ты меня сделал. Я не спорил, помнишь? Так отвечай перед судьбой и собой за дело своих рук.

Пальцы арестанта, держащие баклагу, сжались, рука напряглась; Курт качнул головой:

– Не думаю, что это хорошая идея. Ну, размозжишь ты мне голову, и что дальше? Пасть в битве тоже не выйдет. Ты, конечно, посреди лагеря, полного бойцов, но каждому здесь отдан приказ в случае попытки побега не убивать тебя ни в коем случае, а лишь калечить – до любого состояния, только бы ты мог дышать, думать и говорить. А того, что от тебя останется, насельникам Абиссуса хватит для дела.

Еще мгновение пальцы, сжимавшие сосуд, оставались напряженными и, наконец, медленно расслабились, бросив баклагу на пол, а потухший взгляд опустился…

– Напрасно я сказал, что месть тебе не нужна, – глухо произнес Каспар, на миг прикрыв глаза. – Мстишь ты изощренно и бьешь по нужным местам…

– Сейчас я скажу тебе то, что говорю всем. Каждому упрямцу из тех, кто побывал в моих руках. За двенадцать лет службы я произносил эти слова бессчетное количество раз и, поверь, каждый раз с искренней надеждой на то, что меня послушают… Скажу и теперь, надеясь на то же. Подумай над тем, что ты всё равно всё расскажешь. Рано или поздно. Так или иначе. Мне или нет.

– Тв-варь… – с усилием выговорил Каспар едва слышно. – Вот же тварь…

– Выбор у тебя невелик, – сказал Курт. – Primo. Принимай мои условия; да, ты погубишь этим часть отстроенного тобой мира, но другой части дашь то, что им так нужно, – мученика, знамя, жертву, пример для подражания и воодушевления, а сам получишь свое посмертие, какое там тебе обещали. На мой вкус – так себе посмертие, но выбор, опять же, твой. Secundo. Откажись, пойди на принцип – и ты уже понял, что будет.

Арестант сидел молча, сжав губы и не глядя на него, и было видно, как судорожно колотится вена на виске…

– Выбирать придется сейчас, – договорил Курт. – Это значит «прямо сейчас». Мне не нужны символические жесты, посему я не стану давать второго шанса: не услышав сию же минуту того, что хочу услышать, я просто встану, выйду – и позову парней снаружи и Готтер с фляжкой твоего зелья. Итак?

– Если… – начал Каспар, запнулся, будто подавившись словами, и с усилием продолжил: – Если я соглашусь, ты можешь обещать, что я, когда все закончится, поднимусь на костер?

– И после всего сказанного ты поверишь моему обещанию?

– Поверю, – отозвался тот, не задумавшись, и Курт кивнул:

– Да. Я могу обещать.

– Слово?

– Слово инквизитора… Не самая надежная штука, сам знаешь. Но – да. Даю слово.