Курт помедлил, глядя на пляшущий под сквозняком язычок пламени, и, вздохнув, присел к столу поодаль от светильника.

– Думаю, – проговорил он медленно, все так же не отрывая взгляда от огня, – тебе надо кое-что знать обо мне.

– Да ты, я смотрю, тайнами оброс, словно камень мхом, – усмехнулась Нессель и, не увидев улыбки в ответ, опустилась на табурет напротив него, уточнив уже серьезно: – Что такое?

– Когда я был в твоей сторожке, когда ты… объединилась со мною, чтобы исцелить, – помнишь, следующей ночью ты сказала, что видела мои сны? Что тебе снились огонь и страх? И еще ты спросила, что с моими руками.

– Ты сказал, что твой враг пленил тебя, и, чтобы освободиться, тебе пришлось сжечь путы на собственных руках, – кивнула Нессель и вдруг ахнула, подавшись вперед: – Альта! Это тот же человек, что похитил мою Альту? Это он и есть тот самый «старый враг»? Тот, что сделал это с тобой?

– Да, – поморщился Курт, – и обожженная кожа, и уязвленное самолюбие – не единственное, что мне осталось после встречи с ним. Я… с тех пор не выношу огня. Не могу приближаться к нему, не могу взять светильник в руку, не могу пальцами затушить свечу или даже подбросить полено в очаг. Обычно мне удается это довольно успешно скрывать – в том числе и вот так изображая из себя спесивого инквизитора, «которому надо прислуживать», и никто, кроме своих, об этом не знает.

– «Не выношу», – повторила Нессель с расстановкой, пристально всматриваясь в его лицо. – То есть – боишься?

– Да, – оторвав, наконец, взгляд от пламени, тяжело усмехнулся он. – Так будет точнее. Думаю, я должен тебе это сказать, коли уж нам предстоит de facto работать вместе и ты в каком-то смысле зависишь от меня; ты должна знать, на что ты можешь рассчитывать и чего от меня ждать, случись что. Точнее – чего ждать не стоит.

– Этот человек… оставил глубокий след в твоей жизни, – сострадающе вздохнула Нессель и, помедлив, спросила: – Как думаешь, когда ты найдешь его, это пройдет?

– Полагаешь, он навел на меня порчу? – хмыкнул Курт невесело. – И убив его, я от нее избавлюсь?

– Нет. Проклятье на тебе есть, я и тогда об этом сказала, но – не это. Просто… зная тебя – думаю, тогда твоя душа успокоится.

– Я не мечтаю о мести, – пожал плечами Курт, и она кивнула:

– Я вижу. Когда ты говоришь о нем, в твоем голосе не звучит ненависть и над тобою не появляется багрянца.

– Ты меня снова видишь? – удивленно уточнил он, поведя рукой над головою. – Вот это? Ты утверждала, что я сумел скрыть это от твоего взора, как только ты рассказала о том, что можешь такое. У меня больше не выходит?

– Ты открылся, когда начал этот разговор, – пожала плечами Нессель и, всмотревшись в него, улыбнулась: – Ну, вот опять. Спрятался. Прямо как ёжик…

– А что скажешь про Ульмера? – не ответив, спросил Курт. – Про следователя, который встречал нас сегодня. Он – какой? Его ты могла видеть?

– Этот инквизитор… серенький, – на миг запнувшись, ответила она. – Не темно-серый, как ты, а серенький, как мышка; он блеклый и… Он никакой. Не знаю, как еще это сказать. Ничего особенного, человек как человек, тут вокруг таких ходят сотни.

– На заговорщика и убийцу, иными словами, не тянет, – уточнил Курт и поднялся, вздохнув: – Провести бы тебя под каким-нибудь предлогом к местному оберу – вот еще на кого интересно посмотреть твоими глазами… Завтра подумаю об этом.