Она задохнулась и попыталась вырваться, но он не отпустил ее. Испуганный взгляд Эммы метнулся к двери и снова к нему, а Гарри неторопливо вкушал шоколад.

Он увидел, как изогнулись ее губы, и услышал учащенное дыхание. Уловил перемены в ее теле – чисто женская реакция, страсть, сдерживаемая скромностью. Целомудрием. Гарри бросило в жар.

Щечки Эммы порозовели. Она в отчаянии оглянулась и снова попыталась высвободить руку, но он держал крепко.

– Погодите, – проговорил он с шоколадкой во рту. – Остался еще один кусочек.

Он проглотил конфетку и отправил в рот кончик ее указательного пальца. Она сделала резкий вдох. Он знал, что она изумлена его поведением и ответом собственного тела. Под его большим пальцем лихорадочно билась жилка, пока он с нарочитой неспешностью слизывал с ее пальца шоколад.

Ее сопротивление таяло по мере того, как пальчики один за другим отправлялись в его рот. Рука расслабилась. Реснички с золотыми кончиками прикрыли глаза. Когда он повернул ее руку и прижался губами к ладони, Эмма протяжно вздохнула. Пальцы ее дернулись, влажные подушечки погладили его щеку, посылая по каждому нервному окончанию импульс страсти.

Гарри дотронулся кончиком языка до ладони и почувствовал, как по ее телу прошла дрожь. Он выпустил руку и, глядя Эмме в лицо, притянул к себе ее обмякшее тело.

Словно поняв его намерения, она, не открывая глаз, запрокинула голову, губки распахнулись. Чистой воды инстинкт, подумал он, вряд ли она осознает, чего просит. Пойми она это, Эмма тут же положила бы конец их милой интерлюдии, но сейчас все ее чувства сосредоточились на одном: пробуждение страсти.

Ничего более чувственного Гарри в жизни не видел.

Но насладиться захватывающим зрелищем ему не удалось. Звук шагов за дверью предупредил их о приближении постороннего, и, поспешно поцеловав ей руку, Гарри отошел в сторону. К тому времени как месье Бурже переступил порог комнаты, мечтательное выражение испарилось с личика Эммы, а Гарри стоял по другую сторону стола и внимательно изучал трюфели, словно решал, на какой конфете остановить свой выбор.

– Еще раз прошу прощения, – извинился француз, подходя к ним.

– Не расстраивайтесь, месье, – ответил Гарри, взяв трюфель. И, глядя на Эмму, добавил: – Мы неплохо провели время.

Эмма задохнулась от возмущения, щеки ее полыхали огнем.

Она наклонилась к Марлоу, глаза ее превратились в узенькие щелки.

– Я думала, вам не нравится шоколад.

– Ну что вы, мисс Дав, откуда вы это взяли? – с невинным видом воззрился он на нее.

Глава 11

Моим долгом было ввести тебя в мир взрослых, дорогая Эмма. Привить тебе хорошие манеры, пройти с тобой ступени юности и защищать тебя от пороков этого мира. Я пыталась показать тебе, что значит быть истинной леди, и когда смотрю на тебя теперь, я знаю, что мне это удалось. Я горжусь тобой, моя дорогая. Очень горжусь.

Эмма подозревала, что теперь тетушка вряд ли стала бы гордиться ею. По пути из «Шоколада» к Литтл-Рассел-стрит ни она, ни Марлоу не проронили ни слова, и Эмма была несказанно рада этому обстоятельству. Чувства ее пребывали в таком смятении, что она все равно не сумела бы поддержать беседу.

Она знала, что хорошо, а что плохо. Все ее воспитание строилось на этом. Позволять мужчине слизывать шоколад со своих пальцев – плохо. Позволять мужчине сидеть на пикнике так близко, что его нога касалась ее ноги, а его рука дотрагивалась до ее бедра, – плохо. Будь тетя Лидия рядом, она не допустила бы подобных вольностей. Если бы простое присутствие тети не помогло, многозначительный кашель или выразительное постукивание зонтиком сыграла б бы свою роль.

Если не брать во внимание Беатрис и ее замечательного всех отношениях мистера Джонса, ради которых Эмма немного поступилась правилами, во всех остальных случаях миссис Бартлби советовала девушкам строго придерживаться границ добропорядочности.