– Я не могла допустить…

– Тише, я все понимаю.

– Ничего ты не понимаешь! Ты не был там!

Кальдак ничего не ответил, но почему то поднялся.

– Я очень хотел бы подарить тебе покой, не знаю, как это сделать. Да ты ничего от меня и не примешь. Ты даже не хочешь, чтобы я сейчас был рядом. Ты опасаешься открыть передо мной свою слабость. А зря. – Все так же мягко он погладил ее по волосам. – Я сейчас вернусь.

Бесс явственно слышала его шаги, когда он спускался по лестнице. Всхлипывать она перестала, но слезы по прежнему текли по щекам.

Дети…

Зачем она заговорила об этом? А заговорив, почему не смогла вовремя остановиться? Зачем она выплеснула самые страшные свои воспоминания, самую жуткую боль на Кальдака?

«Говори, как будто сама с собой», – сказал он. Что ж, так, наверное, и получилось. Рассказывая все это, она совсем забыла о его присутствии, поток слов лился во тьму независимо от ее воли. А потом Кальдак оставил ее, дав ей возможность не потерять лицо…

На пороге вырос темный силуэт.

– Я включу в ванной свет. Не возражаешь?

– Конечно, пожалуйста. – Бесс сделала глубокий вдох и поспешно вытерла глаза. – Почему ты спрашиваешь? По моему, когда ты гасил его, ты не спрашивал разрешения.

– Поведение зависит от ситуации, – невозмутимо отозвался Кальдак, прошел в ванную, повернул выключатель и вернулся в спальню. – Пей.

Он протягивал ей стакан молока.

– Господи, горячее молоко? – поморщилась Бесс. – Это мамино средство от простуды, я всегда его терпеть не могла.

– Холодное молоко, – поправил ее Кальдак и усмехнулся:

– Если бы я стал его подогревать, ты бы опять решила, что я переигрываю.

Отпив глоток, Бесс взглянула на Кальдака. Нет, он не играл, иначе позаботился бы о своем внешнем виде. Только сейчас она заметила, что он бос и на нем нет рубашки, а темные волосы всклокочены.

Да и она сейчас, должно быть, выглядит не лучшим образом. Слава богу, свет горит только в ванной. Неужели он не зажег свет в спальне, потому что щадил ее?

– Выпей все.

Бесс сделала еще глоток и протянула ему стакан.

– Не хочу больше.

– Ладно. – Он не сводил глаз с ее лица. – Скажи мне, пожалуйста, что случилось с отснятыми в Данзаре негативами?

– Их конфисковали.

– То есть как?

– А вот так. В штабе армии полковник заявил мне, что публикация таких снимков «приведет к торможению мирного процесса». Общественное мнение может быть взбудоражено. Не знаю, как насчет общественного мнения, а я в тот момент была просто невменяема. Я визжала и орала, я грозилась написать всем политикам мира. Ничто не помогло. Военный врач нашел у меня нервный срыв и отправил на три недели в госпиталь в Сараево. А когда меня выписали, данзарская бойня была благоразумно скрыта. – Она горько улыбнулась. – Что и говорить, политики умеют скрывать то, что им невыгодно… Кальдак, меня тошнит от этого! Я ненавижу ложь!

– Ты имеешь на это право, – негромко сказал он. – Мне очень жаль, что тебе на долю выпало такое… Теперь ты сможешь уснуть?

Уснуть?! Бесс казалось, что сейчас она может только умереть.

– Конечно.

– Вот и хорошо. Надеюсь, что и я смогу. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Кальдак выключил свет и вышел, холодный, самоуверенный, черствый. Словно и не было того странного момента близости.

Близости? Да она же его совсем не знает!

Нет. Она знает его лучше, чем многих людей, с которыми знакома годы и годы.