Полковник говорил со мной на «вы», и это не предвещало ничего хорошего.

— Уехал в город.

Я тоже старался отвечать спокойно, будто не чувствовал за собой вины. Невозмутимость полковника, кажется, нарушилась, его кустистые брови взметнулись вверх, глаза удивленно округлились.

— В город? — Но полковник умел держать себя. — Хотя, собственно, удивляться нечему, — он снова говорил хладнокровно, без эмоций, — сначала бросили в бою командира звена, потом не выполнили приказ штурмана наведения и, наконец, покинули поле боя. — Полковник помолчал секунду, повернулся к начальнику штаба: — Подполковник Аникин, оформите записку об аресте на пять суток. Сегодня же отправьте. Сейчас. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла не об аресте, а о двухдневной командировке.

Аникин нагнулся к офицеру штаба и что-то сказал ему. Тот встал и, бесшумно ступая на носках, направился к выходу; глянув на меня, позвал кивком головы.

Я пошел за ним.

Гауптвахты у нас в гарнизоне нет, есть только в Нижнереченске. Туда-то и надо было ехать.

— Эх, черт возьми, — схватился за голову мой сопровождающий, когда мы вышли из клуба. — Уже поздно. Кто же тебя там примет?

Я пожал плечами.

Мы пришли в штаб. Капитан позвонил в Нижнереченск, в комендатуру. Дежурный ответил, что прием арестованных из частей производится только до семнадцати часов.

— Вот что, — положил трубку капитан, — смывайся куда-нибудь, чтоб тебя не видели, а завтра утром зайдешь, и я выпишу тебе записку об аресте.

— А вы выпишите сейчас, — попросил я. — Я уеду в город, там переночую у знакомых, а завтра утром явлюсь в комендатуру.

Капитан подумал:

— Нет, давай уж лучше завтра. А то еще что-нибудь случится, а мне отвечать.

В город я приехал в одиннадцатом часу. Зашел к Инне в больницу. Лицо ее просияло, на щеках появились ямочки.

— Наконец-то заявился, — сказала она с усмешкой, скрывая радость. Заходи, пока нет больных.

Я вошел в кабинет. Кругом все белое — и стол, и диван, и какие-то приборы. На Инне тоже белый халат, белая косынка на голове, из-под которой выбиваются темно-русые волосы. Белый цвет ей очень идет. Да и что ей не идет? Сколько я ее вижу, с каждым разом она кажется мне все милее.

— Что случилось? — Она провела ладонями по моему лицу. — Осунулся, бледный…

Я повернулся, и мой взгляд упал на стеклянный шкаф. Стекло отражало все, как зеркало, и я увидел свои нервно поблескивающие глаза, под которыми появились темные круги; нос выгорбился, лицо удлинилось и, кажется, действительно побледнело.

— Это пройдет, — улыбнулся я.

А почему ты не приехал на праздник?

— Не смог. Был занят. Учения…

— Я думала, случилось с тобой что-нибудь. Второго и третьего хотела дозвониться к вам, но коммутатор почему-то не давал воинскую часть. А потом узнала, что пролетал иностранный самолет. С ним было связано?

— Не совсем.

— Ты сегодня свободен? — спросила Инна.

— Нет. Я уезжаю в командировку на пять дней.

Мне было неловко, но приходилось лгать.

— Так долго тебя не будет?

В ее больших глазах появилось огорчение.

— Ничего не поделаешь — служба.

— Во сколько поезд?

— Точно не знаю. — Я не ожидал такого вопроса. — Где-то около двенадцати.

— Ты торопишься?

— Нет… Да… Меня там ждут товарищи.