Но время шло, а Шмуэль в своей конторе больше не появлялся. Поначалу на звонки любезно отвечала секретарша, неизменно уверявшая, что Шмуэль скоро появится. Скоро, это когда? Подумав, она предположила, что как только кончится война.

Война закончилась, однако демобилизованный Шмуэль к ярму оформления имущественных сделок не вернулся. Некоторое время в офисе еще теплилась деловая жизнь в виде вялых обещаний автоответчика, что «г-н Штейнберг непременно отзвонит», затем умолкли и эти посулы. Табличка «Помещение сдается» скорбной эпитафией повисла над погостом моих надежд на добровольное появление законоведа. Лишь через сосватавшего нас юриста удалось передать ему отчаянную мольбу о срочно требующейся помощи.

Шмуэль назначил встречу на пешеходной улице. Видимо, не существовало уже не только конторы, но и адвокатской практики. В холодный, пасмурный день я топталась посреди улицы Бен-Иегуда, вылавливая взглядом горе-стряпчего среди обычной иерусалимской толпы — группы шумных американских подростков, религиозной пары в окружении детей, старшенькая из которых толкала коляску с младшим, бизнесмена, остановившегося, чтобы доходчивей спорить со своим мобильником и проводить взглядом длинноволосую девушку в мини-юбке, солдата-эфиопа с автоматом и мороженым, старого араба в кафие, двух монахинь и уличного аккордеониста, разливавшегося «Подмосковными вечерами». Наконец Шмуэль возник, он продвигался по улице зигзагом, неровной походкой, растрепанные волосы реяли на ветру, грязно-белый шарф метался, как знак капитуляции, мятое, испачканное чем-то желтым пальто, явно с чужого плеча, было застегнуто не на ту пуговицу, из кармана вываливалась вязаная шапочка. В руке адвокат-расстрига судорожно сжимал листочки документов.

— Шмуэль, — не удержалась я. — Все ли в порядке? Как ваши дела?

— Плохо, — ответил он спокойно и мрачно, уставившись в пространство. — Но какое это имеет значение? После Ливана ничто не имеет значения. У нас был приказ, понимаете? — Он смотрел куда-то мимо меня. — Приказ взять деревню. Только какая же это деревня, Бинт-Джбейль? Это город, с тридцатью тысячами жителей, с десятиэтажными зданиями! — Он горестно замолк, нервно перебирая справки. — Вот тут надо подписаться.

— Зайдемте в кафе, — предложила я.

— Нет, нет, — Шмуэль испуганно отпрянул, защищаясь поднятыми локтями. Он явно стремился покончить с моим делом как можно скорее и вернуться туда, откуда явился. Все заставляло предположить, что пока мы тут переминаемся, в какой-то психиатрической лечебнице ведут лихорадочные поиски пропавшего пациента. Настаивать я не решилась: не в каждом кафе радуются бомжу.

Шатко балансируя на одной ноге, Шмуэль примостил анкету на поднятом колене второй, явно ожидая, что я тут же подпишусь в нужной графе, и он сможет наконец-то взмыть и избавиться навеки от докучной клиентки.

— Шмуэль, так невозможно! — воскликнула я в отчаянии. — Присядем хоть там, — и указала на широкий каменный бордюр, обрамлявший затоптанную клумбу, в которой росли окурки, цвели две пластиковые бутылки и раскрывались навстречу тусклому осеннему небу целлофановые пакеты.

Он стремительно метнулся к клумбе, но не сел на ограду, а пристроился, неудобно скрючившись, на спине стоящей рядом скульптуры каменного льва, одной из той тысячи статуй львов-символов города, которыми украсился Иерусалим в честь своего трехтысячелетия.

— Вот тут, сейчас… — волновался он, пытаясь трясущимися руками разложить бумаги на распахивающихся полах пальто, и одновременно страстно, сбивчиво продолжал свой рассказ: — У нас всего двенадцать танков.