– Дрянной коньяк! – профессионально, словно дегустатор, заявил Игорь Саввович. – Могу выпить всю бутылку! – похвастался он и снисходительно расхохотался. – Игоря Гольцова бутылкой, брат, не возьмешь. Не таковский! Не-ет!

Крупно вздрагивающими пальцами – он этого не замечал – Игорь Саввович налил еще рюмку, с выпяченной грудью, заносчивый и надменный, потеряв из поля зрения жену, тестя, старика, утратив ощущение обстановки и происходящего, снова залихватски выпил. Коньяк теперь застревал в горле, вызывал спазму, но Игорь Саввович отважно преодолевал отвращение. «Напиваюсь!» – думал он, а вслух сказал:

– Игорю Гольцову все по плечу!

Произошли непонятные и забавные изменения на веранде, за столом, в саду. Стол уменьшился до размеров туалетного, веранда походила на палубу катера, то есть ощутимо покачивалась, сад перестал источать запахи, деревья казались фиолетовыми, укороченными, а поляна, наоборот, расширилась, казалась выпуклой, словно перевернутая тарелка.

– Вода уже кипит! – высунувшись из дверей, радостно крикнула теща. – Сейчас начну варить пельмени.

– Вода? – сосредоточенно спросил Игорь Саввович. – Вода? – Он покачнулся. – Вода! Известно ли вам, что все, абсолютно все состоит из воды? Человек – вода, дерево – вода. Земля покрыта водой. А вот на Луне воды нет. Нету! Это смешно, что на Луне воды нету и не-ту! – Он с удивлением развел руками. – А я еще выпью! Для Игоря Гольцова бутылка – это тьфу! И растереть! С бутылкой на-а-а-до кончать!

Издалека, оттуда, что могло быть и фантазией, донесся на что-то похожий голос:

– Игорь! Игорь, это уж слишком! Папа, дядя Иван, удержите Игоря!

Что такое? Папа! Как это просто – папа! А если у человека два – два! – папы? У одного живого человека два папы. Игорю Гольцову бутылка коньяка – тьфу и растереть. Во! Берем бутылку, наливаем, хлоп – нету! Забавно, что лужайка похожа на перевернутую тарелку. А вот в гостях у Прончатова никто не мог напиться. Хе-хе-хе, только он, Игорь Гольцов, способен доброкачественно напиться.

– Мне сегодня подарили часы. Японские часы! – произнес Игорь Саввович убедительным голосом. – Самые лучшие японские часы! Догадайтесь, сколько теперь у меня японских часов? Дво-о-е-е-е-е! Вот! – Он показал руку. – И вот! – Он вынул из нагрудного кармана старые часы. – И вот! А дома? – Он хитро прищурился. – А дома у меня еще двое часов, отечественные и швейцарские. Я очень богатый, очень!

Игорь Саввович многозначительно помолчал. Он, казалось, действительно жил в другом мире или измерении; все реальное творилось и существовало отдельно, как бы проходя сквозь Игоря Саввовича, пронизывая его материальными предметами, как токами, и потому было фантастическим, зыбким, тонущим в теплом фиолетовом мареве. Отчужденность была сладкой, музыкальной, засасывающей, для полноты ощущений хотелось вывернуться наизнанку, сменить каждую частичку самого себя, как бы заново родиться в том же обличье, но, предположим, с отрицательным знаком.

– Пельмени поспели! – послышался из ничего, из пустоты голос. – Пельмени поспели!

Тоненький оранжевый лучик проник в непонятность, что-то высветлил, что-то, наоборот, спрятал в загустевшей темноте… Валентинов, навзрыд хохочущий в старорежимном кресле, Прончатов, умоляющий Игоря Саввовича держаться, Рита, пытающаяся вспомнить, было ли в ее жизни несчастье, управляющий Николаев, провожающий Игоря Саввовича глазами убийцы, профессор Баяндуров с его речами о сенсорном голоде. Соединялось, перемешивалось, рассоединялось, опять соединялось…

– Я часы умею починять! – неожиданно вскочив, запальчиво выкрикнул Игорь Саввович.