— А что значит эта надпись?

— «Нет ничего превыше магии», — в голосе хозяина телеги, Джедидии, слышались нотки благоговения. — Хозяева здешних мест кичатся своей силой. Есть чем, есть, ты уж поверь.

А над стенами могучими гигантами вставали башни с золотыми и серебряными куполами, развевались флаги, летали чайки, пытаясь перекричать гомонящих людей. Анкх почувствовал себя неуютно под взглядами городских стражей, стоявших по обе стороны от ворот. Хмурые, сонные светловолосые люди подозрительно оглядывали всех въезжающих, словно пытаясь по внешности угадать «худых людей». Некоторые повозки они даже останавливали, обыскивая скарб въезжающих. Но, похоже, вскоре страже надоело копаться в корзинах с рыбой, овощами и зерном, а потому на долю Анкха выпал лишь долгий, полный презрения взгляд. Местные свысока поглядывали на жителей окрестностей, считая тех людьми второго сорта: как же, живут в грязи, в то время как городским каждый день выпадает честь лицезреть чудеса и не месить руками грязь, выращивая репу да горох с просом.

Но телегу спокойные, безразличные к окружающему миру волы тянут всё дальше, во чрево Соркера. Несколько томительных мгновений, холод камня — и накрывающий с головою шум города. По мостовым туда-сюда несутся люди, не оглядываясь по сторонам, не интересуясь тем, что происходит вокруг, привыкшие к городу. Они уже не обращают внимания на красоту башен, крепость стенного гранита, божественно красивую лазурь неба и бесконечно прекрасную белизну облаков, на розовый мрамор дворцов и чернеющий песчаник храмов.

Анкх же в оба глаза смотрит по сторонам. Разносчики товаров в чудных синих колпаках с громко звенящими бубенцами ходят меж людьми, предлагая свой товар. Хозяева немногочисленных лавок надрываются, зазывая покупателей, хотя сами их торговли справляются не хуже. Лавки не стоят на брусчатке, нет, они на высоких-высоких сваях, вбитых в землю, на которых прикреплены ступеньки. Находясь на высоте двух-трёх метров над землёй, лавки совершенно не мешают прохожим, освобождая тем самым бесценное для зажатого в узких стенах города место. Окружающие небольшую площадь у ворот дома также стараются урвать побольше места, вытягиваясь вверх. По два-три деревянных этажа опираются на один каменный этаж, нависая над площадью. Соседи могут пожать руку друг другу, высунувшись из окна, а верёвки с сушащимся бельём протянуты между противоположными домами, из-за чего на мостовую капает вода. А по канавам течёт грязная жижа нечистот, отравляя воздух, наполненный привкусом морской соли и запахом рыбы. Причём, судя по всему, не второй и даже не третьей свежести. Хотя Джедидия и твердил, едва речь заходила о рыбных рынках, что у даров моря не может быть не первой свежести: после первой свежести сразу же начинается «тухлость». И вот она-то как раз и может быть разделена на «всякие там разряды, придуманные торгашами, которым лишь бы товар сбагрить». При этом Джедидия не мог удержаться, чтобы не сплюнуть на землю. Похоже, у хозяина телеги, любезно согласившегося довезти Анкха до мага-лекаря, были свои счёты с торговцами рыбой.

Джедидия, покрикивая на прохожих, изредка даже пуская в ход кнут, чьим щёлканьем расчищал себе дорогу, наконец-то остановил телегу возле ничем не примечательного дома, мало чем, отличающегося от других. Разве что знак, вырезанный на двери — крылатая змейка с острым гребнем — выдавал в хозяине жилища далеко не простого человека.