Уилл Скотт долго сидел неподвижно. Когда он стал наконец подниматься, чья-то тяжелая рука стукнула его по затылку. Уилл обернулся и увидел отца.

— Ты что, язык проглотил? — осведомился Бокклю. — До сего момента во всем Эдинбурге только тебя и слышно было!

Уилл ответил с обидой:

— Лаудер дважды заткнул мне рот, но больше у него не выйдет. Я, черт возьми…

— Дьявол, тебе что, особое приглашение требуется? Ори громче, парень, и никто тебе рта не заткнет. — Он улыбнулся, что-то припоминая. — Твой хозяин, однако, стакнулся с Джорджем Дугласом. Доказательств у него нет, но благодаря Дугласу и прокурор не может ничего решить.

— Какая разница? — мрачно проговорил Скотт. — Его потопят первоначальным обвинением. Там-то у них есть доказательство.

Бокклю проворчал, изучая лицо сына:

— Видывал я, как Генри Лаудер имел доказательств сверх головы и все же проигрывал дело. — Слова его звучали неискренне. — Ну ладно: пойду домой перекусить. А ты, если будешь с Калтером, спроси у него насчет кобылки. Если я выручу что-нибудь за этого парня Палмера, то, может быть, все же куплю ее.

Скотт кивнул головой и двинулся было прочь, но вдруг спохватился:

— За Палмера?

Бокклю усмехнулся:

— Да, за высокородного и преславного сэра Томаса Палмера, инженера. Ты что, не знал? Я захватил его в прошлом месяце, во время налета.

— И где же он?

— В замке, вместе с остальными пленными. Их там полно, я слышал. А тебе зачем?

— Просто так, — заявил Скотт и выбежал на улицу столь стремительно, что шпага его застучала о дверные створки.

Большой Томми Палмер, бывший комендант Старикана в Булони, бывший начальник стражи в Кале, бывший смотритель таможни, бывший церемониймейстер, дворянин, приближенный к Генриху VIII, и ранее, во Франции, бывал в плену, но на этот раз, хотя благосостояние его и не пошатнулось, он несколько пал духом и нуждался в утешении.

Палмер попросил, чтобы его и дюжину его людей поместили в одной комнате. Все они занимали видное положение и стоили немало, поэтому комната, хотя и средних размеров, была приятная, с дубовыми панелями, немного выщербленными; окно в мелком переплете выходило прямо на залив, а за низкой прочной дверью стояла вооруженная стража.

Проникнуть туда оказалось труднее, чем ожидал Уилл Скотт. Ему это удалось лишь с помощью Тома Эрскина — и то под предлогом, что отец поручил ему обсудить с Палмером условия выкупа.

Поскольку на самом деле обсуждать было нечего, деловая беседа с сэром Томасом закончилась очень скоро, и Эрскин заторопился уходить. Но Палмер на этот раз скучал в плену, ему хотелось поболтать еще, и Скотт тоже не спешил.

Они вежливо обменялись сплетнями того и другого двора и со взаимным интересом коснулись наименее важных, но бывших на виду деятелей. Несколько товарищей Палмера присоединились к беседе.

Эрскина, который торопился обратно в Толбот, мало занимал разговор, но инженер понравился ему: лет шестидесяти, с седой бородою и светлыми курчавыми волосами. От волос до густых усов лицо его было выдублено солнцем; когда инженер смеялся — а делал он это часто, — крепкие передние зубы сверкали словно форель, выпрыгивающая из омута.

Том так пристально вглядывался в Палмера, что и не заметил, как Скотт открыл свой кошель. Когда принесли маленький столик и поставили его между инженером и Уиллом, Эрскин удивился. Еще более удивился он тому, как Палмер глядел на этот столик: словно мать-слониха на долгожданного детеныша.

На столе лежала колода карт.

— Ну теперь держите меня, — объявил Томми Палмер. — Предлагайте мне китайский трон и Елену Троянскую в придачу — я все равно выберу таро.