Сэр Уот заорал вне себя:

— Чертов дурень! Если это все правда, как же ты не следил получше за своим письмом? Мог же ты догадаться, что произойдет, если оно попадет не в те руки, даже если и не знал, что девушки вернулись?

— Эта мысль для меня не нова, — произнес Лаймонд тусклым, безжизненным голосом. — Мне казалось тогда, что я принял все возможные предосторожности.

— Видно, не все.

— Разумеется. Если вы жаждете узнать о моих чувствах по этому поводу, — вдруг вскричал Лаймонд в каком-то диком порыве, — можете судить о них по той неумеренности, которую столь сурово заклеймил господин Лаудер.

— Чертов дурень! — повторил Бокклю. — Погоди-ка, Генри. Если письмо написано двумя людьми, почерк должен различаться, а?

Но прокурор покачал головой, встал и подошел к столу, за которым заседала палата.

— Судите сами.

Бумага шелестела, переходя из рук в руки; солнце, клонящееся к закату, заглядывало в окно, отбрасывая пестрые, геральдические блики. Эрскин прикрыл рукой глаза; Калтер сидел не шевелясь, устремив взгляд на свои ладони.

С противоположной скамьи вдруг поднялся Милн, подошел к узнику, склонился над ним и что-то сказал вполголоса. Лаймонд покачал головой. Лаудер, забрав письмо, уселся и метнул на них быстрый взгляд.

— Ну что, доктор?

Пожилой лекарь выпрямился:

— Если вы хотите, чтобы он дотянул до виселицы, следует быть осмотрительнее.

— Не угодно ли отдохнуть, господин Кроуфорд? Нехорошо, если вы лишитесь чувств.

Бокклю заворчал:

— Да я бы отказался от глотка воды в геенне огненной, если бы мне это так предложили! Лаудер берет верх и знает об этом. Только взгляните на него! Весь сияет, как свинья у корыта.

Он и впрямь улыбался, и улыбка сделалась еще шире, когда Лаймонд ответил насмешливо:

— На самом интересном месте? Нет уж, я как-нибудь потерплю до заключительной части, господин Лаудер.

Лекарь пожал плечами и удалился.

Генеральный прокурор подождал, пока ропот стих, и встал со своего места.

— Полагаю, нет надобности продолжать дознание. Мы выслушали объяснения господина Кроуфорда по поводу того, что произошло в Лондоне и в Лаймонде в 1542 году; мы убедились, что письмо, которое он признает своим лишь частично, написано одним и тем же почерком, и мы все явились свидетелями того, что он признал себя виновным в ужасном, хладнокровно задуманном преступлении.

С одной стороны, у нас есть объяснение происшедшему: оно чудовищно по своей жестокости и открывает невиданные глубины человеческого падения, зато оно простое, правдоподобное и к тому же подтверждено документальным свидетельством и отчасти тем, что нам рассказал сам господин Кроуфорд. С другой стороны, мы выслушали историю, полную невероятных превратностей судьбы, забросившей подсудимого в Лондон и отдавшей беззащитного юношу во власть могущественных враждебных сил.

Нам предлагают поверить в то, что одна из самых высокорожденных дам страны проявила к нему благосклонность, однако же не сделала ничего, чтобы помочь ему; что, будучи горячим сторонником дела Шотландии, он по неосторожности допустил, чтобы опасная тайна попала в руки врагов; что, словно в каком-нибудь романе, существовал некий ужасный английский заговор, в который ему удалось проникнуть. Можно ли все это счесть правдоподобным?

Он сделал эффектную паузу, но Гледстейнс, дотошный и хитрый, вставил свое слово:

— Я бы не мог безоговорочно утверждать, что обе части письма написаны одним почерком.