Ретанкур постучала в его дверь в шесть утра по местному времени. Он только что принял душ и заканчивал одеваться, так что перспектива начать трудный день с беседы с лейтенантом ему не улыбалась. Он предпочел бы полежать и подумать – побродить среди миллионов клеточек своего запутавшегося мозга. Но Ретанкур уже села на кровать и поставила на низкий столик термос с настоящим кофе – где только она его нашла? – две чашки и свежие булочки.

– Взяла в кафе, – пояснила она. – Так мы сможем спокойно поговорить. Не хочу, чтобы рожа Митча Портленса испортила мне аппетит.

Ретанкур молча выпила первую чашку черного кофе и съела булочку. Адамберг не пытался помочь ей завязать беседу, но его молчание лейтенанта не смущало.

– Я вот чего не понимаю, – начала Ретанкур, утолив первый голод. – Мы в отделе никогда не слышали про убийцу с вилами. Полагаю, это старое дело, но, судя по тому, как вы посмотрели на убитую, оно затрагивает вас лично.

– Ретанкур, вам поручили это задание, потому что Брезийон не отпускает своих людей поодиночке. Но вы не обязаны выслушивать мои излияния.

– Не согласна, – возразила лейтенант. – Меня послали, чтобы защищать вас, но я не смогу этого сделать, если не узнаю правду.

– Я в этом не нуждаюсь. Сегодня передам информацию Лалиберте, и на этом все закончится.

– Какую информацию?

– Узнаете одновременно с ним. Он ее примет или не примет, но будет волен поступать с ней по своему усмотрению. А завтра мы уедем.

– Вы уверены?

– Почему бы и нет, Ретанкур?

– Вы умный человек, комиссар. Не делайте вид, что ничего не заметили.

Адамберг вопросительно посмотрел на нее.

– Лалиберте ведет себя совершенно иначе, – продолжила Ретанкур. – И он, и Портленс, и Филипп‑Огюст. Суперинтендант обомлел, когда вы начали делать замеры. Он ждал чего‑то иного.

– Вы правы.

– Думал, вы сломаетесь. Увидев раны и лицо жертвы. Потому и устроил представление в двух актах. Но все пошло не так, и это его смутило. Смутило, но не переубедило. Его люди тоже в курсе. Я не сводила с них глаз.

– А я ничего не заметил. Мне казалось, что вы сидите и скучаете в уголке.

– Военная хитрость. – Ретанкур снова налила кофе. – Мужчины не обращают внимания на некрасивых толстух.

– Неправда, лейтенант, я имел в виду совершенно другое.

– А я – именно это, – сказала она, небрежным жестом отметая его возражения. – Они не смотрят на бесформенную телку, она им неинтересна, и они о ней забывают. Я на то и рассчитываю. Добавьте сюда туповатое безразличие, сгорбленную спину, и можете быть уверены, что сами увидите все, а вас – никто. Это не всем дано, но мне всегда здорово помогало.

– Вы преобразовали вашу энергию? – улыбнулся Адамберг.

– В невидимость, – серьезно подтвердила Ретанкур. – Я наблюдала за Митчем и Филиппом‑Огюстом – они обменивались знаками, как заговорщики. То же повторилось в ККЖ.

– В какой момент?

– Когда Лалиберте сообщил вам дату преступления. Вы не отреагировали, и это их разочаровало. Но не меня. Вы потрясающе хладнокровны, комиссар. Вы играли, но выглядело все очень натурально. Чтобы хорошо делать свое дело, я должна знать больше.

– Вам поручили сопровождать меня, Ретанкур.

– Я сотрудник отдела и выполняю свою работу. Я догадываюсь, что они ищут, но хочу узнать вашу версию. Вы должны доверять мне.

– А почему, лейтенант? Вы ведь меня не любите.

Неожиданное обвинение не смутило лейтенанта.

– Не очень, – подтвердила она.