Робин Стюарт, офицер королевской гвардии шотландских лучников, подавил тяжелый вздох и обернулся к своим солдатам, ища сочувствия. Но в глаза ему бросилось кислое, насупленное лицо оллава.

— France, mere des arts, des armes et des lois , — заметил Тади Бой, причем ни один мускул не дрогнул на его лице. — Полагаю, вы хотите поскорее въехать в Руан. Если вы немедленно не отвлечете О'Лайам-Роу, он вцепится в этого кита, как креветки в кишки утопленника.

Робин Стюарт открыл было рот, но ирландца отвлекло нечто совсем иное. Две всадницы как раз въехали на мост — их шелка трепетали, меха развевались, а слуги, следовавшие поодаль, носили ливрею, которую Стюарт узнал, как, впрочем, и рыжеволосую даму, скакавшую впереди. Это была Дженни Флеминг.

Дженни, леди Флеминг, была хорошенькая шотландка, к тому же вдова. Она приходилась внебрачной дочерью шотландскому королю Иакову IV и тем самым теткой королеве Марии, которую привезла во Францию два года назад и которой с тех самых пор служила гувернанткой и наставницей.

Но звание наставницы нисколько не подходило Дженни Флеминг. Марии наняли учителей, обучавших ее всем наукам и искусствам; оставалась при ней и ее верная няня Дженет Синклер. Дженни, которую самое было впору наставлять, всего лишь играла роль шаловливой подружки. Дочь короля, внучка графа, вдова могущественного и богатого шотландского барона, она, как некий мотылек, сосущий нектар, появилась на свет для роскоши и удовольствий и, родив семерых детей, сохранила в тридцать с лишним лет живой, влекущий и пышный блеск молодости.

Сейчас, оставив свиту на мосту, Дженни вместе со своей спутницей соскочила на берег. Она помахала рукой Робину Стюарту; тот покраснел и помахал в ответ, спрашивая себя, кто та полная, с тихой повадкой девушка, что следует за леди Флеминг? Он не был знаком с Маргарет Эрскин.

— Кит! Он плавает? Он пускает фонтанчик? Можно посмотреть?

Чудовищное создание лежало на мелководье. Привезшие его люди смеялись и болтали — и вдруг невиданные челюсти распахнулись, и О'Лайам-Роу, точно некий головастик, показался вместе со своими усами из левиафановых глубин. Он поклонился и разулыбался до ушей.

— Там, внутри, очень здорово: просто восьмое чудо света, хотя немного сыровато для такой розы Иерихона 8), как вы.

Леди Флеминг рассмеялась; ее свежее лицо с ямочками на щеках просто сияло от удовольствия.

— Вы ирландец?

— Один из них. Второй стоит позади вас.

Дженни обернулась. Тади Бой, косматый и неопрятный, застыл в мрачном ожидании.

— Он сердится. Почему он сердится? — осведомилась леди Флеминг.

— Хочет скорей добраться до Руана и приложиться к бутылке. Но тут, видите ли, серьезное дело, которое не терпит отлагательств… Вы, конечно, из Шотландии. Вы остановились в Руане?

С того самого момента, как она подъехала к ирландцам, Дженни так и светилась озорством; радостное возбуждение переполняло ее всю — от пламенеющих волос до туфелек на пробковой подошве. Она приготовилась было отвечать, но Маргарет Эрскин опередила ее, сказав спокойным голосом:

— Мы остановились вместе с двором. Возможно, будем иметь удовольствие встретить вас там. Матушка, нам пора ехать.

— Да, но сперва нужно познакомиться. Вы, я догадываюсь, О'Лайам-Роу. А он кто? Кажется, вас трое?

— Самый жирный чернозем, — язвительно проговорил господин Баллах, все еще стоящий позади, — славен тремя сорняками. Так гласит старая ирландская поговорка. Вы должны нас извинить. Мы дожидаемся аудиенции у короля.

Коренастая, с тихим голосом, с карими глазами на некрасивом, простоватом лице, Маргарет Эрскин, в свои двадцать лет вторично вышедшая замуж и имеющая сына от первого брака, умела сдерживать мать как никто другой, во всяком случае, с тех пор, как умер отец.