— Король говорит, — перевел наконец де Женстан, — что эти вопросы не будут обсуждаться на сегодняшней встрече, которая всего лишь…

Улыбка О'Лайам-Роу преисполнилась злорадства.

— Не будут обсуждаться! Мальчик мой, да у нас в Ирландии повивальная бабка одной рукой держит ребенка над купелью, а другой прикрывает ему рот, чтобы он не начал ненароком что-нибудь обсуждать. — Он поставил кубок, поднялся и снисходительным жестом положил руку на плечо де Женстана. — Смойте с него духи, соскребите краску и в следующий раз выберите себе такого короля, который и обсудить бы мог что надо, и вел бы себя как мужчина. А с этого, право же, если все волосы сбрить и сделать из него Геркулеса Бандинелло 11), то в черепе для мозгов и места не останется.

Наступила мертвая тишина. Бородач, тоже вставший, глядел попеременно то на О'Лайам-Роу, то на переводчика, который еще больше побледнел. Де Женстан, беспомощно озираясь на своих товарищей, лица которых вдруг утратили всякое выражение, бормотал что-то нечленораздельное.

Человек в белом сделал глубокий вдох, сжал кулак и со всей силы ударил по столу. Упавшие кубки зазвенели. Красная струя поползла по бархату.

— Traduisez!  — вскричал он, и молодой человек, запинаясь, принялся переводить.

Слушая, чернобородый щелкнул пальцами. Пажи засуетились вокруг. На плечи ему набросили длинное одеяние и застегнули золотыми пряжками. Принесли цепь и повесили ему на грудь. На ноги вместо простых башмаков для игры обули расшитые туфли; подали белые кожаные перчатки и шляпу с пером.

Переплетенные полумесяцы монограммы подпрыгивали на бурно вздымающейся от едва сдерживаемого гнева груди Генриха II, помазанника Божьего, христианнейшего повелителя Франции и ее народов, пока он слушал до самого конца спотыкающийся перевод речи О'Лайам-Роу.

— Если все волосы сбрить, то в черепе для мозгов и места не останется, — заключил сьер де Женстан, избегая глядеть на О'Лайам-Роу.

Одно долгое мгновение многое лежало на чаше весов, в том числе и жизнь О'Лайам-Роу. Но Генрих II еще не был готов к союзу с Англией. Ирландия могла еще понадобиться ему. И в конце концов королевское достоинство оказалось сильней королевского тщеславия. Король приготовился говорить.

Когда О'Лайам-Роу, ошарашенный, понял наконец, что произошло, его лицо лишилось всякого выражения. Потом он успокоился и попытался собраться с силами: нежные щеки его горели, голубые глаза смотрели пристально; видимым усилием воли он призвал к себе на помощь всю свою независимость, весь свой цинизм, — и вот, казалось, он по-прежнему забавляется, слушая, как медленно, тяжело, размеренно падают слова короля, оттеняемые ясным, беглым английским де Женстана.

— Вы притязаете на культуру. Вы говорите об общих предках. Вы называете себя потомком королей. И вы издеваетесь над нашими обычаями и смеетесь над нами в лицо.

— Это была ошибка, — вставил О'Лайам-Роу.

Король сжал руки перед собой и продолжал недрогнувшим голосом.

— Нам известна ваша нищета. Нам известна ваша тяга к знаниям. Нам известны особенности вашей расы. Но мы ожидали соблюдения хотя бы минимальных приличий как в поведении, так и в речах. Мы собирались встретить вас при дворе как равного — у нас и в мыслях не было оскорблять вас снисхождением. А вы, принц Барроу, — заключил король, комкая в руке расшитые золотом перчатки, — вы, не задумываясь, оскорбили нас. Соблаговолите взять обратно ваши слова.

О'Лайам-Роу обвел присутствующих взглядом. Все вокруг, потрясенные, перепуганные, дружно опустили глаза. Белое лицо принца сделалось твердым. Он потер нос и устремил свои кроткие голубые глаза на короля, который весь кипел от едва сдерживаемого гнева.

— Боже. Боже, — произнес О'Лайам-Роу; в голосе его звучали тревога и искреннее раскаяние, но в глубине глаз прыгали непокорные веселые искорки.