Несколько дней назад луна начала трескаться, как старое фарфоровое блюдо. Сначала я не заметила этого, так как мои глаза были прикованы к дороге, пока луна маячила над машиной, потихоньку разделяясь на три ребристых осколка. Теперь же было видно, что пустое пространство между каждым фрагментом значительно увеличилось. Сосредоточив свой взгляд на небе, я почти могла видеть, как части луны отдаляются медленно друг от друга, следуя бесконечным и одиноким траекториям в пустынном космосе, на фоне чужих созвездий.

Сами звёзды простирались дальше, чем должны. Ночное небо уходило за горизонт и продолжалось под ним, окутывая травянистый берег. Дорога и узкие равнины с обеих сторон были словно подвешены посреди огромной пропасти, прямо посреди открытого космоса.

По крайней мере, так мне казалось сначала. Прошло совсем немного времени прежде чем я заметила, что на небе уже две разбитых луны: над и подо мной. Пара идентичных и синхронных в своём движении спутников. Тогда я поняла: подо мной нет звезд. Я просто смотрела на ровную зеркальную поверхность, которая идеально отражала небо.

Я ехала по необычайно тихому озеру. С тех пор, как прошлой ночью я покинула берег, я не видела ни волн, ни ряби на его глади. Озеро, без сомнений, занимало огромное пространство, простираясь во всех направлениях. Я не знала, насколько далеко простиралось это зеркальное озеро, но интуиция подсказывала мне, что я скорее достигла бы самих звёзд, прежде чем смогла бы ступить на противоположный берег.

Я наклонилась, чтобы переключить скорость. Поначалу водить Вранглер было страшно, но после первых двух дней мне удалось приспособиться. Старый шарф, плотно обёрнутый вокруг руля, стал временной рукой, позволяя мне вписываться в повороты. У меня не нашлось такого же хорошего решения для переключения передач, но я быстро приноровилась. Если дорога меня чему-нибудь и научила, так это тому, что изящество - первая жертва на пути к выживанию. Способность адаптироваться, пускай и неуклюже, всегда побеждает.

Через несколько минут Вранглер подъехал к островку земли, окружённому тёмными водами. Где-то он вдалеке он резко обрывался и исчезал в пучину озера. Однако дорога, разумеется, продолжалась. Она была единственным, что уходило за край озера. По обе стороны от машины зияла пустота, а впереди — только узкий мост из идеально ровного асфальта, слегка приподнятый над грязью и камнями.

Я притормозила, и машина остановилась посреди острова. Впервые за несколько дней я открыла дверцу машины и вышла наружу. Скучный стук асфальта сменился едва уловимым шорохом, когда я направилась к берегу озера.

На побережье был виден объект, почти полностью укрытый густой травой. Удивительно, что мне удалось рассмотреть его с дороги — возможно, благодаря тому, что он выбивался из однородного ландшафта.

Приблизившись к водной глади, я догадалась, что это. Это была человеческая рука, которая тянулась из воды к берегу. Я опустилась на колени, чтобы рассмотреть её получше. Пальцы всё ещё прочно впивались в почву. Маникюр облупился, а сами ногти были сломаны. Мертвенно-бледная кожа скрывалась под толстым краем шерстяного рукава. Там, где серый рукав окунался в озеро, вода впитывалась в ткань, окрашивая её в чёрный.

С печальным вздохом я поднялась с колен и склонилась над водой. Тело Марджори Гатхард покоилось на дне озера, а её широко распахнутые глаза всё ещё смотрели куда-то ввысь. Она почти идеально сохранилась. За исключением вздутой бледно-серой кожи. Марджори выглядела точно так же, как женщина с тридцать четвёртого поворота, которая пыталась отговорить меня от продолжения путешествия по дороге и говорила об озере, желавшем испить из её ран.

Судя по всему, её слова не были полностью лишены смысла. Было очевидно, что тело несчастной девушки обескровлено. Единственным доказательством того, что в венах Марджори когда-то текла кровь, было лишь большое тёмное пятно на затертой блузке.