Я бросила трубку, и в тот же момент будку осветили фары. От ужаса я присела на пол – авось не заметят. Но не тут-то было. Автомобиль остановился, свет продолжал бить в будку. Я чувствовала себя рыбой в аквариуме. Сейчас меня выловят, а потом зажарят. В тишине распахнулась дверь, и знакомый женский голос произнес:

– Могу подвезти.

Я понеслась к машине. За рулем сидела пожилая седовласая дама, очень на кого-то похожая.

– Садись. Бог мой, да ты похожа на пугало!

Я оглядела себя – да, видок еще тот. Розовый костюм стал серо-буро-коричневым, юбка изодрана в клочья, колготки свисают лохмотьями, ноги в синяках и ссадинах…

– По-моему, тебе следует отправиться прямо в больницу, – продолжала дама.

– Нет, нет, сейчас сюда приедет полиция!

– Полиция! Этого нам не надо. С этими словами мадам завела мотор, и мы понеслись вперед. И как только она разбирала дорогу?

– Не узнаешь меня? – спросила женщина.

– Кажется, мы где-то встречались. И в этот момент я сообразила, что все это время мы говорили по-русски.

– Дошло наконец! Как до жирафа. Да… с соображением у тебя плохо, пора пить стугерон. – Тетка за рулем захохотала во все горло. – Ну что, даже так не узнаешь?

С этими словами она притормозила и стащила парик. На свет появилась до боли знакомая рыжая всклокоченная голова. В свете молнии я увидела Наташкины волосы и лицо морщинистой бабы. От ужаса я распахнула дверцу машины и вывалилась наружу. Мы стояли возле небольшого кладбища.

– Вампир… Боже, спаси меня! “Отче наш…” Нет, наверное, французские вурдалаки понимают только по-своему. Как это? In nome Dias, spiritus santi…

Оборотень тоже выскочил из “Пежо” и стал тянуть ко мне руки:

– Дашка, не дури, это я, Наталья.

Я в ужасе пятилась задом, пока не уселась на могилу. Рыжеволосый пришелец приближался ко мне, зачем-то потирая морду платком. С ужасом наблюдала я, как морщины исчезают и появляется молодое лицо. А когда чудище вынуло что-то изо рта, я свалилась как кегля.

– Наташка, – прошептала я, глупо прихихикивая, – Натулечка, ты живая?

– Нет, – радостно сообщила моя подруга, – я умерла и явилась тебе в виде духа, весьма плотного телосложения. – Она рассмеялась и подошла к дивану. – Давай вставай, хватит валяться, нам надо еще кучу дел сделать.

Я ухватила ее за руку – рука была теплой, нежной.

– Господи! – вырвалось у меня. – Кого же мы похоронили?

Наташка закурила:

– Знаешь, что. Лучше начнем по порядку и так доберемся до похорон. Может, сварим кофе?

На крохотной кухне мы сварили кофе, и Наташка стала рассказывать:

– Мы, русские бабы, идиотки. Любой иностранец для нас – Ротшильд. И я такая же. Когда выходила за Гаспара замуж, знала, что у него есть квартира, машина, дом в деревне. Ну, думаю, убила бобра. Денег-то мне всегда хотелось больше всего на свете. И что же? Приехала я в Париж. Все так, да не так. Квартира есть. В Пантене. Понимаешь, да?

Я кивнула головой. Теперь, конечно, понимаю. Пантен – отдаленный район Парижа, рабочая, так сказать, окраина. Дешевые типовые квартирки.

– Вот-вот, – продолжала Наташка. – Комнаты размером в клетку для канарейки, кухня как пенал. И машина тоже была – “Симка”, двухдверная. Заводилась, как я говорила, с полпинка. То есть пнуть надо, тогда заведется. Да и дом в деревне тоже был, в Бретани, только там свекровь живет. Свекровь вообще-то всегда не подарок, а уж свекровь бретонка… Поймет лишь тот, кто знает.