Седая женщина коснулась моей руки.

– У нас после похорон будет обед. Мы организовали прием дома у Бетси, поскольку родители не хотят видеть у себя никого из друзей Бобби. Мы и вас приглашаем.

– Спасибо, – сказала я.

Я покинула зал с ними. Мы долго шли к вырытой могиле по извилистой тропинке, усыпанной белым щебнем. Я остановилась вместе с людьми из АА поодаль от толпы и наблюдала за родными Бобби. Гроб висел на гидравлическом подъемнике над зияющей дырой. С одной стороны могилы была насыпана гора земли, укрытая чем-то похожим на искусственный газон «АстроТорф»; сильно пахло почвой и травой. Раввин начал петь молитвы глубоким атональным голосом, и некоторые из зрителей стали подпевать. Извлекая из глубин памяти слова иврита, я тоже тихо бормотала. От этих знакомых до боли молитв наворачивались слезы, и все же они успокаивали и умиротворяли. Очень медленно, почти незаметно, гроб начал погружаться в могилу. Он с глухим стуком опустился на дно, и родственники Бобби один за другим зачерпнули землю лопаткой и бросили на гроб. Когда последний из них ушел, Бетси бросилась вперед, выдернула лопатку из почвы, бросила землю в могилу и закричала: «Я люблю тебя, Бобби! Когда-нибудь мы будем вместе, обещаю».

Я вовремя бросила взгляд на родителей Бобби – как раз успела заметить, что лицо матери недовольно скривилось. Отец Бобби обнял жену и отвел ее в сторону. Они вместе с детьми направились к лимузинам.

Родители Бобби не хотели принимать у себя наркоманов из реабилитационного центра. Но меня, очевидно, это не касалось, и поэтому после службы я решила поехать к Кацам вместе со всеми гостями. Адрес мне дал Лоренс, начальник Бобби. Большой дом в средиземноморском стиле стоял достаточно далеко от дороги, рядом находились практически такие же дома. Родители Бобби накрыли роскошный стол, и я долго не могла заставить себя отойти от угощения. В конце концов, поглотив огромное количество блинчиков с начинкой, салата из белой рыбы и фруктовых пирожных, которые в Лос-Анджелесе подают на любом застолье, будь то похороны или премьера фильма, я стала пробираться через толпу к родителям Бобби.

Его родственники чисто символически провели шива – традиционный еврейский траурный ритуал. Они сидели на низких стульях, но все были обуты и лишь слегка надорвали легкие черные шарфы, вместо того чтобы разорвать на себе всю одежду. Я знаю, что так поступают часто, и только крайние ортодоксы все еще рвут одежду по-настоящему. Но из-за этого их скорбь казалась не совсем искренней; будто они переживают, но не настолько сильно, чтобы испортить хорошую рубашку. Я стала в очередь и в конце концов дошла до матери Бобби.

– Соболезную вашей утрате, – сказала я, словно эхом повторив слова остальных гостей. А что еще тут скажешь?

– Спасибо, – пробормотала она и перевела взгляд на следующего.

– Знаете, я клиентка Бобби, – сказала я, стараясь удержать ее внимание.

– Да?

– Он был прекрасным тренером. Он так много знал.

Она не ответила, просто вежливо кивнула, и протянула руку женщине, стоявшей за мной.

– Соболезную вашей утрате, – пробормотала та.

Я прошла через весь ряд, выражая соболезнования остальным членам семьи. Две сестры и брат Бобби выглядели заметно старше него, самой старшей было по меньшей мере лет на десять больше. Но ведь Бобби мог быть взрослее, чем я думала. При его работе требовалось выглядеть молодо.

Какое-то время я постояла в углу, затем поймала взгляд невысокого мужчины с чисто символическими остатками волос на голове. Он неторопливо подошел ко мне.

– Вы дружили с Бобби? – спросил он.

– Я была его клиенткой. И другом. Меня зовут Джулиет Эпплбаум, – ответила я.