— Да отчего же? — спросил я в смущении.

Указывало ли внезапное покраснение его ауры на то, что он кивнул головой?

— Я не слишком удивлен, Воах-и-Реро. (Он оказывается знает, что мы — одно целое. Во мне стала расцветать надежда.) — Поскольку у вас нет ничего, что мы могли бы назвать правительством, у вас нет присущих ему неприятностей и трат. Определенно, мы — совершенно разные племена. То, что отлично срабатывает у вас, для нас не может быть приемлемо. Точно так же, уже несколько мыслителей высказывают вслух и в печати свое удивление по поводу того, что нам действительно необходимо государство, которое так давит на нас, как Цитадель. Дальше — больше, развивая с вами отношения, следующие поколения с успехом могут решить, что они совсем не нуждаются в Цитадели. Кроме этого, тем, что мы удвоим пространство, достижимое для нас, увеличим число планет, которые сможем покорить, одно это вскоре сделает нас в целом неуправляемыми. Мы рассыплемся в миллионах разных направлений, и только Бог может знать об окончательных последствиях. Однако ясно одно. Это положит конец Протекторату.

— О, наш настоящий владыка несомненно доживет до конца своей жизни, властвуя. Его сын — за ним следом, возможно, а может, и нет. А вот его внук — совершенно невозможно. А он не глуп. Он прекрасно это понимает.

— В то же время Династия все еще руководит влиятельными своими приверженцами. Многие люди опасаются перемен для себя — и вовсе не без причин. У них большой кусок в пироге существующего порядка, и им хотелось бы передать не только крошки от него своим детям.

— Другие — ну, для них это больше эмоции — они у них до мозга костей, следовательно, более сильные и опасные. Я не знаю, способны ли вы представить, Реро-и-Воах, какое влияние оказывает Династия на людей, чьи отцы и деды служили им последние три сотни лет. А каковы ваши тайные помыслы?

Мы даже не попытались ответить на этот вопрос. Меня слегка шокировала мысль: а что, и я тоже живу в условностях, так глубоко засевших во мне, что даже не знаю, что они могут взять верх над моим разумом. Я услышал, как Реро сказала:

— Вы сами откроете широкую дорогу дружбы между нашими расами, не так ли, Макларен? И конечно, с вами многие.

— Верно, — сказал он нам. — В правительстве, и не только в правительстве, есть многие, которые настроены на то, что будет впереди. Мы чувствуем, что задыхаемся, и хотим вольного воздуха, и слышим, как веет свежий ветер… Да, это очень хрупкое равновесие сил, или многогранная политическая борьба, или называйте, как вам угодно. Я действительно верю, что арвеланцы и земляне опоздали достичь настоящего глубокого психологического сопереживания. Это должно смести все подозрения, должно дать движению за свободу всесокрушающую силу, — Его голос, доселе тихий, стал громче, — Как я рад, что вы приехали сюда!

Дорожка превратилась в вытоптанную в земле тропинку, деревья отступили от поляны, и мы снова вошли в полосу света. Для Макларена с его превосходным ночным зрением вид должен быть волшебным, потому что я и сам нашел его красивым. Справа от нас горы возвышались все выше в замороженных тенях, где то тут, то там блестели желтые окна дома. Далеко на морском берегу деревенька мигала бесчисленными красками. Дальше простирался океан, как живой обсидан, с мостиком из лунного света. На небе в вышине сияла Галактика. Повсюду были разбросаны отдельные звезды, и каждая из них — солнце.

Макларен повел нас мимо цветочных клумб и через большую лужайку к своему дому. Он был низким и беспорядочно выстроенным, с высокой крышей, построен он был в основном из бревен, и, судя по модели, я чувствовал, что в этих местах он был старинным, мне очень хотелось, чтобы я смог ощутить его не смешанные ни с чем запахи.