— Сегодня «Никс» играют в плей-офф, — сказал Джек, улыбаясь от уха до уха. Он просто не мог перестать улыбаться. — Пойдем со мной. Я должен был пойти с Домом, но он все поймет. Он все равно пошел бы только ради того, чтобы потом пивка попить. Седьмая игра против Индианы. Буду ждать тебя в «Гардене» в семь. Игра начинается в семь тридцать.

— У меня в шесть вечера клиентка.

— Успеешь. Билет я дам тебе прямо сейчас. — Он немного помолчал. — А потом отпразднуем. Расскажешь мне о твоей Новой Цели. О всяких тайнах и загадках, которые тебе предстоит узнать сегодня вечером. И мы сможем поговорить о будущем.

— Ладно, я приду, — сказал Кид. — Отверчусь и приду.

— Отлично, — кивнул Джек. — Я рад.

Он шагнул к Киду, и они пожали друг другу руки — крепко, от души.

— А вот теперь давай-ка еще пять раз, — объявил Кид и указал на штангу.

Джек поморщился, но Кид был непреклонен.

— Ты уж прости, партнер, но придется сделать еще два раза по пять.

27

Он летел. Сначала ему казалось, что это красиво.

Он слышал свист воздуха, обтекающего его тело, хлещущего по ладоням раскинутых рук и босым ступням. Он видел крыши домов, видел синее небо — далеко, до самой реки. Видел сады на крышах в яркой палитре начала лета — желтые, лиловые, розовые пятна. Мелькали окна, а за ними мерцали экраны телевизоров, поблескивали кастрюли и сковородки с готовящейся едой. Ему неожиданно открывалась жизнь, не предназначенная для посторонних глаз.

Но прекраснее всего была тишина. Сказочная, чудесная тишина.

Он не понимал, что происходит. Не знал, откуда у него такая способность. Он знал одно: это волшебство. Все двигалось так медленно. Весь мир был объят нежной дымкой. Все казалось нереальным.

А потом все перестало казаться красивым.

И нереальным казаться перестало.

И он не летел. Он падал.

Внезапно он вспомнил. Краткая вспышка воспоминаний. Кто-то в его квартире. Выводит его на балкон. Он вспомнил слова. Всего несколько слов…

«Я люблю тебя».

Теперь все задвигалось быстрее. Не осталось красивых крыш. Он видел только унылые стены домов со щербатыми кирпичами и исцарапанными бетонными блоками. Ветер резал ему глаза, ослеплял его, и он больше не мог видеть тайные миры людей. Его руки и ноги уже не были раскинуты, он пытался удержаться за воздух, пытался остановить то, что остановить было невозможно.

В его сознании возникли другие слова. Он стоит на балконе. Смотрит по сторонам.

«Почему ты не любишь меня?»

Еще быстрее. Еще. Все стало неуправляемым. Его завертело. Быстрее, быстрее, быстрее.

Чей это был голос?

«Я люблю тебя…

Почему ты не любишь меня?»

Звуки слились воедино, оглушили его: сирены автомобилей, визг шин, лай собак. Крики людей. Чей-то вопль. Жуткий вопль, исполненный боли, разорвавший воздух, пронесся над городом. Сирена смерти.

Это был его вопль. Чем ближе надвигался несущийся навстречу тротуар, тем громче и ужаснее звучал его крик. Идущая по улице парочка шарахнулась в сторону, вильнула машина, сбив металлические мусорные баки. Его полет прервался, вылетели изо рта зубы, расплющился нос, треснул череп, вдребезги разбились кости рук, ног, таза, спины.

Крик прекратился.

На миг наступило безмолвие.

А потом возник еще один летний цвет — яркий, дико-алый, расплывшийся по грязно-серому нью-йоркскому тротуару под его телом. Кровавое пятно поползло к водостоку, струи растеклись по свежеположенным заплаткам асфальта на проезжей части.