Она подумала, что могла бы подойти и помочь, но тут у нее мелькнула мысль: «Что же я делаю?» Меньше всего на свете ей это было нужно. Кроме шуток, меньше всего.

Он сидел у стойки, а она смотрела на него и гадала, знал ли он про то, что у нее что-то было с Кидом. Вместе он их видел, но она понятия не имела, что кому Кид рассказывал, а что нет. Возможно, этот парень ничего не знал. Возможно, с ним стоит поговорить. Она знала, что он славный, но понимала, что стоит ей заговорить с ним, и одно начнет цепляться за другое. Он захочет зайти к ней, захочет к ней прикоснуться, и она, чего доброго, ему это позволит. А потом он размечтается насчет того, чтобы это происходило постоянно. А тут не то что постоянно, ей этого даже время от времени не хотелось. Ну хорошо, он славный и внешне ничего себе, и фигура у него очень даже. Но денег у него нет, это ежу понятно. И потом, этот его вид побитого щенка, — ей меньше всего на свете был нужен щенок, да еще побитый и бедный-несчастный, чтобы он терся о ее колени и мечтал, чтобы она о нем позаботилась.

Он обернулся, заметил, что она смотрит на него, и улыбнулся ей — очень грустно, но она отвернулась и сделала вид, что не узнает его.

Не нужен ей был щенок под ногами. Особенно щенок, который знал Кида.

Она поймала себя на том, что почти не думает о Киде. Это было странно. Она стала гадать, что скажет об этом профессор, преподаватель психологии. Она подумала, не стоит ли спросить об этом профессора, но потом поняла, что с профессором говорить о Киде ей не хочется. Кроме шуток, это было бы очень и очень тупо. Хотя чем больше она об этом думала, тем больше ей нравилась эта мысль. Она так и представляла себе, как рассказывает профессору о том, что была знакома с Кидом, и что он умер, и как он умер, и что она про него совсем не думает, и не странно ли это?

В загробную жизнь она не очень-то верила, но подумала: не исключено, что Кид сейчас где-то в вышине, смотрит на нее с высоты и может увидеть, как она говорит про него с пожилым профессором, который как видел ее, так просто слюнки пускал и, небось, по ночам не спал, все представлял ее голенькой. А Кид с высоты все это увидит и услышит, как он погиб и что ей все равно.

Она представила все это и улыбнулась.

Кроме шуток, улыбнулась.

«Это его снова убьет», — подумала она. Es verdad. Кроме шуток, убьет.

Убийца

Она не думала, что кто-то ее видел.

То есть, конечно, люди видели ее, не невидимка же она, в конце концов. Но никто ее не узнал — вот что главное. Не узнали, не заметили. Не обратили внимания — вот что она имела в виду.

Это было хорошо. Ей совсем не нужно было, чтобы ее замечали. При всем том, что творилось. И особенно при всем том, что уже стряслось.

Ведь она знала, что ей не нужно было встречаться с ним. Проклятый Кид с его растрепанными волосами и маленькой кривой усмешкой. Ну почему она не смогла не пойти? У нее все шло так прекрасно. Такой рывок в карьере. Она стала такой… такой чертовски утонченной. Будь он проклят за то, что зашел к ней, что умолял встретиться с ним и сказал то, что сказал…

То, что он знал о ней, знал о ее прошлом, не давало ему права делать то, что он делал. Ничто не давало ему такого права.

Она почувствовала, что снова начинает злиться.

А потом перестала. Может быть, злиться уже больше не стоило. И бояться тоже. Теперь Кид был мертв.

И поэтому, быть может, все было кончено.

Быть может, всему этому пришел конец.

Она очень надеялась на это.