— Я знаю, почему ты здесь, — проговорила Силачка. Ее голос звучал еще медленнее и глуше, словно запись, которую проигрывают на неправильной скорости. — Я знаю, чего ты от меня ждешь, каких слов. Это я тоже поняла. Но когда он явился, чтоб купить треклятую кислоту, я не знала, для кого она. Я не знала, что он собирается с ней делать…

Остальное потеряло для Джека всякий смысл. Слишком медленно. Слишком далеко. Он поплыл. Его почти не стало. Его последняя мысль была: «Мерзкая тварь, что ты подмешала в свое пойло?»

Потом он затих, перестал шевелиться. Он лежал на спине, а Силачка опустилась рядом с ним на колени и стала гладить его грудь.

— Будет клево, — приговаривала она. — Будет еще как клево…

44

Он так и не понял, что ему приснилось, а что было на самом деле. Ни пока это происходило, ни потом, когда все закончилось.

Все так перепуталось, исказилось. Да, все было искаженное. Но порой было чудесно. И смешно. Та-а-а-ак смешно… Он просто не мог удержаться от смеха, не мог перестать хохотать. Еще никогда в жизни ему не было так хорошо. Пока не стало плохо. И потом уже ничего смешного не было. Он плакал и плакал и не мог перестать плакать. Слезы изнурили его. Стало страшно. Невыносимо.

Порой он был обнажен. Лежал на кровати голый и не мог пошевелиться, не понимал почему, но пошевелиться не мог, а Кэролайн, милая Кэролайн, лежала на нем, и они сливались в экстазе, и она закатывала глаза от наслаждения, и повторяла снова и снова: «Я люблю тебя, Джек… Я люблю тебя, Джек… Я люблю тебя».

А потом вдруг это уже не была Кэролайн. Она исчезла, вместо нее возникла Силачка. Она хохотала и стонала. А иногда с нее капало — но что? Так сильно капало… Что-то красное. Вино. Кровь. Красное красное красное повсюду…

А Грейс? Как сюда попала Грейс? Она тоже была голая. Она прижималась к нему. Милая. Маленькая. Он желал ее сильнее, чем когда-нибудь кого-нибудь желал в жизни. Она что-то говорила, да, она говорила: «Цель». Она это так произносила: «Ц-ц-ц-ц-це-е-е-е-л-л-л-ль», и было похоже на стук колес поезда, утихавший вдали, за поворотом. Он был внутри ее. Она лежала на нем, а он был внутри ее и чувствовал это. Она наклонялась к нему, ее грудь касалась его обнаженной груди. И она была такая красивая. Такая кра-а-а-аси-и-и-ива-а-а-я-я-я. Губы мягкие и влажные. Он целовал ее. Ее язык прикасался к его зубам. Ее дыхание было свежим, благоуханным. Казалось, будто к его лицу прикасается ветка глицинии. Но вдруг ее язык стал слишком большим, перестал помещаться у него во рту. Он стал длинным, как змея. Нет, это в самом деле была змея. Она шипела и лизала его, но при этом проползала мимо кровати, по полу. Такая толстая и становилась все толще. Она вырастала на глазах. Раздувалась, будто шар, в который накачивают воздух. Она заполняла собой комнату. И удлинялась. И вытекала через окно…

Окно… Из окна… Это он, он вытекал из окна.

Нет, нет. Не из окна. Он падал с балкона. Это был балкон Кида. Он сверзился с балкона и падал. Камнем летел вниз! Все быстрее, быстрее, быстрее… Он вот-вот должен был удариться оземь!

Он услышал крик. Это он кричал? Да, да, кричал он, потому что теперь повсюду вокруг было красное, оно покрывало его, наводняло комнату бурной волной, заливало до самого потолка. Куда бы он ни посмотрел — красное. Повсюду и везде.

И он сливался в экстазе со всеми по очереди. И со всеми вместе. Как же это могло быть? Но это было. Равномерный, жесткий, ритмичный секс. Новенькая. Такая красивая, такая нежная. Затейница. Ее усмешка, нож в ее руке.