Она чудесно перекусила за углом — бутерброд из черного хлеба с индейкой, сыром бри и медовой горчицей, а потом выпила чашку капуччино со снятым молоком в итальянской кофейне в соседнем квартале — одном из последних, к сожалению, приятных заведений, оставшихся в этой части Сохо. Джанни, хмурый бармен лет семидесяти, подал ей шоколадный бисквит и буркнул: «Тебе идет».

И только к самому концу этот день ее мечты совершил крутой поворот. Она разговаривала по телефону, оказывала услугу еще одному клиенту — давала совет молодому художнику, подыскивавшему место для выставки, и вдруг услышала, как открывается дверь, и увидела, как вошел он. Растерявшись, она не сообразила положить трубку и еще минут пять говорила с художником. Она понимала, что это невежливо, но это ее не очень волновало. На самом деле она не очень понимала, как себя вести. А потом разговор с художником иссяк, и ей пришлось повесить трубку и разбираться со сложившимся положением.

— Я хотел тебя увидеть, — сказал он.

Он отлично выглядел. Конечно, он всегда отлично выглядел, но сегодня превзошел себя. Потертые тугие джинсы, коричневые ковбойские сапожки, желтая футболка. Светло-бежевая замшевая куртка. Волосы, уложенные муссом на манер взлохмаченных. Почему он никогда не мог просто аккуратно причесаться?

— Ты знаешь, что я рада тебя видеть. Но между нами все кончено, — напомнила она ему.

— Тут другое дело, — сказал Кид. — Это не то, о чем ты думаешь. Мне просто нужно поговорить.

Она улыбнулась, не очень веря в то, что ему нужно только поговорить.

Он заметил ее улыбку и сказал, не улыбнувшись в ответ:

— Мне нужна помощь.

— Какая помощь? — спросила она и в этот момент поверила ему, потому что никогда не видела его таким серьезным.

— Сможешь встретиться со мной позже сегодня вечером?

— Не смогу, — ответила она и почувствовала, что словно бы солгала, но на самом деле она говорила правду. Сегодняшний вечер был слишком важен для нее, и она не могла отпроситься. Кид не отводил от нее глаз, и она повторила, подчеркнув слова, чтобы он хотя бы попытался понять: — Не смогу.

Он промолчал, и она подумала: «Он так много знает обо мне. Больше, чем кто-либо другой». А потом подумала: «Что бы он мог сделать с тем, что он обо мне знает? Что бы он мог сделать…»

— Пожалуйста, — проговорил он.

Слово прозвучало настолько тихо, что она даже подумала, уж не послышалось ли ей. Но он повторил чуть громче:

— Пожалуйста.

— Прости, — сказала она и сама не поверила тому, что произносит это слово.

Она была такой сильной. Или жестокой? Или, хуже того, саморазрушительной?

Она смотрела, как он отворачивается, разочарованный и обиженный, как он выходит за дверь, как медленно и понуро шагает по мощеной улице. Он шел очень медленно. Слишком медленно.

Тут снова зазвонил телефон. Это оказался художник, у которого появилась еще пара вопросов. Она что-то ответила ему, практически не слыша вопросов, потому что напряженно размышляла над окончанием такого чудесного дня, над тем, что бы это значило, когда тебя так расстраивают. И решила, что надо будет на днях навестить Кида. В ближайшее время. И еще она поняла, что ей придется сделать.

И почему.

20

В середине марта Кид объявил, что пора приступать к финальному рывку.