Через полчаса бабы на поле затянули песню:

— Черный ворон, что ж ты въешься…

Под песню стало работаться чуть веселее, они откапывали вчерашние клубни, кидали в мешки, иногда смотрели друг на друга, пытаясь отыскать искру света в глазах.

— Между Землей и небом — война…

На перерыве они сели в овраге, стали жевать сухари, запивая пылью.

— Что там? — вдруг спросила Мариша. — Там, за речкой, за черным лесом, за горизонтом?

— Другой Колхоз, — сказала Светлана.

— Ты была там?

— Нет, там никто не был, — раздраженно ответила Ленка, влезая в разговор.

В ее смуглых, как уголь, волосах застряли пылинки.

— Даже Председатель?

— А тебе какое дело, куда он ходит? Да и почем мне знать!

Бабы в овраге засмеялись — хриплым, прокуренным смехом.

— Как не знать, когда к тебе, Галка, каждую ночь Председатель ходит!

Галка вмиг покраснела, да что покраснела — побагровела.

— Уж да, Председатель Ленку ой как любит! Каждую ночь привечает!

В руке Галки сверкнула бледным отражением неба совковая лопата.

— Я тебя, сучку, сейчас разрублю! Завидно тебе, что ли? Ты хоть знаешь… знаешь…

Слова застыли у нее на губах, словно кто-то рукой зажал ей рот.

Лопата упала в землю, Галку стало корчить в судорогах, а все бабы вернулись к привычным делам.

Мешки полнились черными червивыми клубнями, затем, наконец, подгонали клячу, потерявшую челюсть еще в прошлом месяце, закинули в телегу мешки. Отвезли мешки к печам и ушли обратно, в поле.

Через двадцать часов небо погасло, и на небе зажглась Звезда. Это была единственная звезда на небосводе, но глаза Мариши быстро адаптировались к почти полному мраку, выделив далекие огни у колхозных бараков и изб.

— По домам! — крикнули бабы.

Рабочий день Мариши закончился, но кому-то предстояло еще топить печи и жечь на них картофель, чтобы колхозу было чего есть.

Мариша пошла на огни, и постепенно красные точки превратились в зияющие рты печей и тусклую редкую гирлянду ламп вдоль единственной улицы. По улице тихо, бесшумно прошел пес — облезлый, с бельмами на глазах. Его лапы, казалось, почти не касаются земли.

На душе слегка полегчало, когда Мариша прошла мимо бараков, вспомнив, каково это — спать в одном помещении с кучей баб, больных, кривоногих и слепых, и как хорошо, что ее за примерное поведение перевели в избу.

Она пришла домой, не переодеваясь, пошла к речке и зачерпнула два ведра пыли, поставила греться на плиту, чтобы помыться. Сняла платок с головы. Потом взяла пару ведер праха в куче во дворе и покормила корову.

Пока пыль грелась, натерла солидолом сковороду и стала печь блины из скорби — серые, дырявые, вонючие. Поставила чай из углей, поела блины с позавчерашней картошкой.

Пыль в ведрах становилась все теплее, и легкий приятный холодок пробежал по спине, когда Мариша представила, как будет мыться, а потом чистая, вымытая, ляжет в кровать и будет спать. Помыться и поспать — вот главные радости колхозницы.

Пыль пересыпала в бадью, зашла в крохотный закуток за шторкой с решетчатым полом. Посмотрела в окно и решилась на небольшую шалость. Она не стала раздеваться за шторкой, а скинула старую телегрейку, развязала рубаху, медленно сняла штаны и бросила на пол прямо здесь, в комнате. Мельком взглянула на себя в обломке зеркала — испачканную в полевой грязи, со спутанными волосами, со слегка обвисшей, но все еще красивой, острой грудью. В очередной раз поискала и обнаружила пару едва заметных шрамов на запястьях. Повернулась, коснулась сосков, провела рукой по бедрам, словно сожалея о чем-то.

Наконец зашла за шторку и встала в бадью, взяла ковшик и стала лить на себя пыль, царапая кожу старой вехоткой, оставшейся еще от прошлой хозяйки.