Но кто же с ножками? Пузырьки или ванна? Наверное, ванна, ведь у пузырьков есть нераскрывшийся рот, чтобы улыбаться, но открывать рот опасно, а у ванны есть ножки, которые не ходят, и ванна, должно быть, мечтает о мести. «В рот мне ноги», — возможно, думает она. Она мечтает о мести за несостоятельность иметь рот, чтобы улыбаться, как пузырьки, будучи при этом обителью жизни для них, улыбчивых и розовых. Но и пузырьки улыбаются через силу, ведь у них нет ног, думает Вася.

Верхи не могут, низы не хотят.

— У меня есть… У меня есть самосбросы. Это… горно… шта… мож… лыж… — голос становится всё тише и тише

Внезапно мальчик Вася понимает причину армагеддона: монохромная киберкаштанка, ныряя в пену ванны, создаёт волну и брызги пузырьков. Киберкаштанка замолкает, в её мозгу вспыхивают искры. Угасая красным глазом и опускаясь на глубину, она уничтожает старое поколение пузырьков и создаёт новое, не менее улыбчивое. Но это Армагеддон, окончательный и бесповоротный.

— Тётка! Тётка в ванной! — орёт отец и добавляет ещё пару слов. — Что за идиот растёт⁈

Тётка — это кличка киберкаштанки, данная родителями. Отталкивает сына, матерясь, вылавливает игрушку-робота за 7999 рублей.

— We all live in a yellow submarine, — мычат розовые пузырьки закрытыми ртами, и это последнее, что слышит киберкаштанка, за короткий миг до смерти понимая, что теперь она скорее Му-му, нежели Тётка, и сожалея, что так и не стала Анной Карениной.

Её не спасти, она умерла и замолчала навек.

Не о такой смерти мечтал её киберразум, измученный истязаниями юнната, но и эта смерть оказалась приятной.

Гулко хихикает ванна, довольная местью, и тухнущая лампа в ванной, засыпая, превращает день в ночь, которая всегда приходит незаметно. Не спит лишь старая стиральная машина, глядя неморгающим циклопическим оком на раковину. Она знает что-то большее о высших сигнальных механизмах, она знает будущее; со спокойствием буддийского монаха и немой мантрой внутри она следит за реальностью, которая, возможно, не больше, чем сон.

* * *

Серые каменистые равнины планеты с тонкой пеленой истощённой атмосферы были Освальду куда роднее ванной, которую он видел пару секунд назад…

Но Освальд знал, что все сны, посещающие его — это воспоминания о прошлой, земной жизни, когда его бестелесная сущность, как и миллиарды других, ещё не реинкарнировавшихся сущностей, обитала в сознании людей.

Считается, что люди — миф. Что это исполинские мудрые божества, пришедшие из древних цивилизаций. В людей тtперь не модно верить.

Существовала, меж тем, гипотеза, что предки его проживали на Земле во вполне телесной, осязаемой оболочке, адаптировавшись к оружию массового уничтожения «Дихлофос» и «Машенька». Не зря в легендах дикарей застыл образ Ультрозвукового Тапка, жестокого и беспощадного божества, грозящего гибелью всем, кто прячется под спасительным Плинтусом и мудрой Стиральной Машиной. Не зря теперь в ночь весеннего равноденствия тысячи молодых в Центральном Социуме строят в полярных предгорьях гигантский макет Плинтуса и Тапка и под покровом ночи оставляют пахучие следы на последним.

Всё это было, знал Освальд. Все эти истории живы в мировом сознании лишь потому, что его раса существовала ещё во времена, когда было живо человечество. Тогда ещё не были запрещены тапки; люди не умели строить звездолётов для себя и не могли захватить половину галактики, как это сделали парой веков позже его, Освальда, праотцы.

Учёные мужи считали его, Освальда, способность помнить прошлую жизнь заболеванием. Из-за этого бесправного одноразового самца изгнали из социума и лишили всех благ. Но лишения не страшили Освальда, ведь у него в мозгу был настоящий друг — мальчик Вася, и было великое прошлое своего народа.