Когда он проснулся, воздух стал прохладнее, тень от платана во дворе добралась до середины мозаики на полу. С улицы доносился лязг повозок и приглушенный шум базара. Он лежал и слушал.

— Симон.

Он вздрогнул. Подошел Деметрий и взял голову хозяина в свои прохладные руки.

— А, это ты, — сказал Симон. Облегчение обернулось раздражительностью. — Ты мне был нужен раньше, но тебя не было.

— Вы меня отослали, — сказал Деметрий.

— Не надо было уходить так надолго.

Деметрий ждал.

— Принеси мне вина, — сказал Симон и добавил, когда мальчик был готов отправиться исполнять поручение: — Но не сейчас. Подойди ко мне.

Деметрий смотрел на него своими бездонными глазами. Симон внимательно изучал их какое-то время. Он никогда не мог понять, о чем думал мальчик. Иногда это не имело никакого значения.

— Ложись, — сказал он ласково.

Деметрий лег. У него была шелковистая кожа, от него сладко пахло медом, а волосы источали запах невинности.

Симон провел рукой по кудрям:

— Где ты был?

— В храме, — ответил Деметрий.

Симон улыбнулся. Какое-то время он дремал. Ему становилось лучше.

Это было время полное неопределенности, и чудеса совершались повсеместно, но редко приносили пользу. Никто не знал, во что верить, и многие люди верили всему, а некоторые не верили ничему. Это была страна, чьей историей была религия, и понимать историю этой страны становилось все труднее. Значение имело только прошлое и будущее, настоящее значения не имело. Для многих поколений настоящее было лишь преддверием будущего, которое никогда не наступало.

Вместо этого были войны. Людей убивали, переселяли, обращали в рабство. Храм оскверняли с пугающей регулярностью. В конце концов, когда войны прекратились и страна была подчинена огромной и безразличной империи, многие вздохнули с облегчением. Но всегда находилась горстка гордецов, которая не могла забыть обещания своего бога о всеобщей власти и брала в руки оружие от имени божества, которое по непонятным причинам отказывалось защищать даже самое себя. Восстания всегда подавлялись вооруженными силами империи. Страна была маленькой, но ей было трудно смириться с таким положением вещей. Между ее полной мистики историей и современной географией пролегал нелепый разрыв. Для нации менее серьезной этот факт мог бы послужить поводом к иронии.

Но поскольку нация была серьезной, люди не могли избавиться от чувства тщетности своих усилий, от ощущения, что совершается вопиющая несправедливость. Это отравляло их хлеб и омрачало их мысли. Склонные к самоанализу искали причины национального бедствия и находили их в грехах отцов или, что бывало реже, в собственных грехах. Большинство ищущих ответы находило их в туманных и волнующих пророчествах своих священных писаний. В писаниях говорилось о пришествии Мессии. Он должен был спуститься с небес, чтобы отомстить за обиды, нанесенные его народу. Тогда солнце зажжется среди ночи, а луна станет багрово-кровавой, и это будет началом конца.

Люди обращали взоры к небесам, ища знака, и обнаруживали на небесах странные вещи.

Время от времени по стране расползались слухи, что Мессия пришел, и тогда сердца наполнялись надеждой. Праведники в пустынных кельях отрывались от своих книг, чтобы не пропустить грома, предвещающего пришествие Господа; зилоты в горных пещерах точили свои мечи. Но надежда угасала так же быстро, как и вспыхивала. Мессия оказывался самозванцем. После нескольких чудес и многообещающих речей он оказывался неспособным сделать то, чего от него ждали; его разоблачали, а последователи отворачивались от него и расходились по домам.