Комната Эстабрука выглядела довольно мило. Она была просторной и комфортабельной, стены были украшены репродукциями Моне и Ренуара, и в целом все это производило успокаивающее впечатление. Даже тихо звучащий фортепьянный концерт словно был создан специально для того, чтобы умиротворить встревоженный ум. Эстабрук был не в постели: он сидел у окна, одна из занавесок на котором была отдернута, чтобы он мог наблюдать за дождем. Он был одет в пижаму и свой лучший халат. В руке у него дымилась сигарета. Как и сказал Морис, он явно подготовился к приему посетителя. Изумление не мелькнуло в его глазах, когда она вошла. И, как она и предчувствовала, он заготовил для нее приветствие.

– Ну, наконец-то – знакомое лицо.

Он не раскрыл объятия ей навстречу, но она подошла к нему и наградила его двумя легкими поцелуями в обе щеки.

– Кто-нибудь из сиделок принесет тебе чего-нибудь выпить, если захочешь, – сказал он.

– Да, я не отказалась бы от кофе. Там снаружи адская погодка.

– Может быть, Морис принесет, если я пообещаю ему завтра облегчить свою душу.

– А вы обещаете? – спросил Морис.

– Да. Честное слово. Завтра, к этому часу, вы уже будете знать все тайны того, как меня приучали ходить на горшок.

– Молоко, сахар? – спросил Морис.

– Только молоко, – сказал Чарли. – Если, конечно, ее вкусы не изменились.

– Нет, – ответила она.

– Ну, конечно же, нет. Юдит не меняется. Она – это сама вечность.

Морис удалился, оставив их наедине. Никакого неуклюжего молчания не последовало. Он заранее заготовил свои разглагольствования, и пока он говорил – о том, как он рад, что она пришла, и о том, как надеется, что она понемногу начала прощать его, – она изучала его изменившееся лицо. Он похудел и был без парика, что обнаружило в его наружности такие черты, о существовании которых она не подозревала раньше. Его большой нос и рот с опущенными уголками, с выступающей огромной нижней губой придавали ему вид аристократа, переживающего не лучшие времена. Едва ли она смогла бы воскресить в своем сердце любовь к нему, но с легкостью ощутила в себе жалость, видя его в таком положении.

– Я полагаю, ты хочешь развода, – сказал он.

– Мы можем поговорить об этом в другой раз.

– Тебе нужны деньги?

– В настоящий момент – нет.

– Если тебе...

– Я попрошу.

Вошел медбрат с кофе для Юдит, горячим шоколадом для Эстабрука и печеньем. Когда он удалился, она начала свою исповедь, подумав, что сможет этим вызвать его на ответную откровенность.

– Я пошла в дом, – сообщила она. – Чтобы забрать свои драгоценности.

– И не смогла открыть сейф.

– Да нет, я открыла его. – Он не взглянул на нее, шумно отпивая шоколад. – И нашла там несколько очень странных вещей, Чарли. Мне хотелось бы о них поговорить.

– Не знаю, что ты имеешь в виду.

– Несколько сувениров. Обломок статуи. Книга.

– Нет, – сказал он, по-прежнему избегая ее взгляда. – Они принадлежат не мне. Я ничего о них не знаю. Оскар отдал их мне на хранение.

Интригующий поворот.

– А откуда Оскар взял их? – спросила она.

– Я не спрашивал, – сказал Эстабрук с деланным равнодушием в голосе. – Ты же знаешь, он много путешествует.

– Я хотела бы встретиться с ним.

– Нет, не надо, – бросил он поспешно. – Он тебе совсем не понравится.

– Завзятые путешественники – всегда интересные люди, – произнесла она, стараясь сохранить непринужденность тона.