Рядом на столе лежал нож хирурга. Его обладатель, скрытый в густой тени, произнес:

– А вот и ты. Входи, что стоять на пороге? Входи же. – Он оперся на стол руками, на которых не было и пятнышка крови. – Ведь это же я, дорогуша.

– Дауд...

– Ах! Как это приятно, когда тебя помнят. Кажется, такой пустяк... Ан нет, не пустяк. Совсем не пустяк.

Он говорил с прежней театральностью, но медоточивые нотки исчезли из его голоса. Речь его, да и внешний вид были пародией на прежнего Дауда; лицо напоминало грубо вырубленную маску.

– Присоединяйся же к нам, дорогуша, – сказал он. – В конце концов это наше общее дело.

Как ни поражена она была увидеть его здесь (но в конце концов разве Оскар не предупреждал ее, что таких, как он, трудно лишить жизни?), робости перед ним она не чувствовала. Она видела его проделки, его обманы и его кривляния, а еще она видела, как он висел над бездной, умоляя о пощаде. Это было нелепое существо.

– Кстати сказать, на твоем месте я бы не стал прикасаться к Годольфину, – сказал он.

Она проигнорировала его совет и подошла к столу.

– Его жизнь держится на тонкой ниточке, – продолжал Дауд. – Если его пошевелить, клянусь, его внутренности рассыплются по столу. Мой совет тебе – пусть лежит. Насладись моментом.

– Насладись? – сказала она, чувствуя, что не в силах больше сдерживать свое отвращение, хотя и сознавала, что именно этого ублюдок и добивался.

– Не надо так громко, моя сладенькая, – сказал Дауд, словно ее повышенный тон причинил ему боль. – Разбудишь ребеночка. – Он хохотнул. – А он ведь действительно ребенок, по сравнению с нами. Такая недолгая жизнь...

– Зачем ты это сделал?

– С чего начать? С мелочных причин? Нет. С самой главной причины. Я сделал это для того, чтобы стать свободным.

Он наклонился вперед, и зигзагообразная граница света и тени рассекла его лицо.

– Когда он сделает свой последний вдох, дорогуша – что произойдет очень скоро, – роду Годольфинов настанет конец. Когда его не будет, наше рабство кончится.

– В Изорддеррексе ты был свободен.

– Нет. Может быть, на длинном поводке, но свободой это назвать нельзя. Какая-то часть меня знала, что я должен быть вместе с ним дома, заваривать ему чай и вытирать ему после мытья кожу между пальцами на ногах. В глубине души я по-прежнему оставался его рабом! – Он снова посмотрел на распростертое тело. – Просто какое-то чудо, что он еще живет.

Он потянулся к ножу.

– Не тронь его! – резко сказала она, и он отпрянул с неожиданной живостью.

Она осторожно наклонилась над Оскаром, стараясь не прикасаться к нему из опасения, что это может ввергнуть его едва живой организм в еще больший шок и привести к гибели. Его лицевые мускулы подергивались; белые, как мел, губы были объяты мелкой дрожью.

– Оскар? – прошептала она. – Ты слышишь меня?

– О, если б ты только могла сама себя видеть, дорогуша, – заворковал Дауд. – Когда ты смотришь на него, у тебя глаза – как у раненой оленихи. И это после того, как он использовал тебя. Как он угнетал тебя.

Она наклонилась к Оскару еще ближе и вновь произнесла его имя.

– Он никогда не любил ни меня, ни тебя, – продолжал Дауд. – Мы были его имуществом, его рабами. Частью его...

Глаза Оскара открылись.

– ...наследства, – договорил Дауд, но последнее слово он произнес едва слышно. Стоило Оскару открыть глаза, как Дауд тут же отступил в тень.

Белые губы Оскара сложились в форме ее имени, но движение это было совершенно беззвучным.