Потом ее осенила догадка, и рука ее потянулась к его паху. Можно было не сомневаться, что в Примирителе осталось достаточно от прежнего Миляги, чтобы бережно относиться к своему мужскому достоинству. В окружающем тепле мошонка его обвисла; яички легли к ней на ладонь – тяжелые и уязвимые. Рука ее сжалась.

– Открой глаза, – сказала она, – а иначе я сделаю тебе очень больно.

Он никак не отреагировал. Рука ее сжалась еще сильнее.

– Проснись, – сказала она.

По-прежнему никакой реакции. Тогда она сдавила его мошонку изо всех сил и резко повернула руку.

– Проснись!

Дыхание его участилось. Она снова крутанула мошонку, и глаза его внезапно широко открылись, а частые вздохи перешли в пронзительный вопль, который не прекращался до тех пор, пока легкие его не исчерпали последние запасы воздуха. Вдохнув, он подался вперед и схватил Юдит за шею. Ей пришлось отпустить его мошонку, но это уже не имело никакого значения. Он проснулся и пришел в бешеную ярость. Приподнимаясь с пола, он швырнул ее за пределы круга. Приземлилась она неуклюже, но, не теряя ни секунды, закричала:

– Ты должен остановить ритуал!

– Чокнутая блядь! – зарычал он.

– Послушай же меня! Ты должен остановить ритуал! Все это заговор! – Она поднялась на ноги. – Дауд был прав, Миляга! Примирение надо остановить!

– Ты уже ничего не сможешь испортить, – сказал он. – Опоздала, милая.

– Ну, попробуй! – закричала она. – Должен же быть какой-то способ!

– Подойдешь ко мне снова, и я тебя убью, – предупредил он и оглядел круг, чтобы убедиться в его неприкосновенности. Все камни были на месте. – Где Клем? – закричал он. – Клем!

Только сейчас он взглянул в сторону двери и заметил на площадке окутанную сумраком фигуру. На лице его появилась гримаса отвращения, и она поняла, что всякая надежда переубедить его потеряна.

– Ну вот, любовь моя, – сказал Сартори. – Разве я не говорил тебе, что уже слишком поздно?

Два гек-а-гека послушно паслись у его ног. В кулаках он сжимал сверкающие ножи. На этот раз он уже не предлагал ей взять один из них: раз она отказалась убить себя, он сделает это за нее.

– Ненаглядная моя, – сказал он, – все кончено.

Он шагнул через порог.

– Мы вполне можем совершить это здесь, – сказал он, не сводя с нее глаз. – Здесь мы были сотворены. Более подходящего места и не найти.

Даже не оборачиваясь, она почувствовала, как напряглось внимание Миляги. Не было ли в этом проблеска надежды? Не может ли какое-нибудь случайное слово Сартори заставить Милягу поверить в то, в чем она оказалась бессильна его убедить?

– Я сделаю это сам за нас обоих, любовь моя, – сказал Сартори. – Ты слишком слаба. Ты еще не до конца поняла, что происходит.

– Я... не хочу... умирать, – ответила она.

– У тебя нет выбора, – сказал он. – Либо ты умрешь от руки сына, либо от руки Отца. Сын или Отец – вот и весь выбор. Сын или Отец.

Она услышала, как за спиной у нее Миляга прошептал два слога:

– О, Пай...

Потом Сартори сделал второй шаг, и пламя свечей осветило его. В тот же миг прилипчивая навязчивость комнаты сковала каждый его мускул. На глаза его навернулись слезы отчаяния, а губы были такими сухими, что покрылись тонким слоем пыли. Сквозь мертвенно-бледную прозрачность кожи проступал блеск его черепа, а зубы были обнажены в похоронной усмешке.