—  Замечательно! — отозвался Турецкий. — Мы — в восхищении! Ликуем и падаем. Лично я сказками про белого бычка сыт по горло. Нет уж, Костя. Ты мне, конечно, друг, но истина дороже...

—   Попрошу выразиться яснее, — уже не преж­ним, дружеским, но начальственным голосом по­требовал Меркулов. — О, какой, собственно, исти­не речь?

—   Как сказал наш вождь и учитель товарищ Ленин, истина конкретна, — усмехнулся Турец­кий. — Между прочим, тоже даровитый был юрист. И пожалуйста, не надо, Константин Дмитриевич, давить регалиями. Потому что утром в понедельник, еще до того, как ты отправишь в Верховный Суд свой протест, ты получишь прямо в руки мое заяв­ление об уходе. Не первое, но теперь уже последнее, это точно.

—  Значит... тебя тоже согнули, Турецкий? — по­молчав, печально заключил в черной трубке Мерку­лов, а в красной у другого уха раздался тяжелый вздох начальника МУРа Грязнова, который мог слышать только Турецкого, но конечно же без труда понимал смысл каждого слова их разговора с замес­тителем генерального прокурора.

—   Слышишь... Саша... Может... повременим? — неуверенно проговорил Грязнов. — Что ж сплеча-то рубить...

—  Знаете что, вы, оба! — не в силах удерживать в узде разгулявшиеся нервы, закричал Турецкий в обе трубки. — Если вам нравится, чтобы вся эта шантрапа гоготала над вами в своих саунах — воля ваша! А вот я не боюсь смотреть правде в глаза. И как следователь исхожу из тех фактов, которыми располагаю. А факты мне говорят — они<style name="a0"> сделали </style>нас! Одолели по всей линии нашей обороны. Пото­му что если смогли скрутить и подмять самого Кор­чагина, значит, амба, мужики! Туши фонарь и нече­го трепыхаться! Можно, конечно, расслабиться и получить удовольствие, но я тут пас!

В обеих трубках молчали.

—   Ну все, выкричался? — наконец угрюмо спро­сил Меркулов. — А теперь послушай меня. И мо­жешь мои слова транслировать Грязнову, который, как понимаю, висит на втором аппарате. Дело в том, что вы еще не знаете самого страшного. Через час с четвертью после оглашения приговора Корча­гину стало плохо в совещательной комнате. Вызва­ли реанимацию, тяжелейший инфаркт... увезли в Боткинскую. Но... не довезли.

—   Да ты... что?!. — прошептал Турецкий.

—   То, что слышал, — подтвердил Меркулов. — Корчагина нет.

— Чего там еще стряслось? — забеспокоился Грязнов. — Ты чего замолчал, Саша?

—   Беда, Слава... — сразу севшим, утратившим силу голосом, испытывая невыносимый стыд и со­жаление из-за всего только что сказанного им, с трудом выговорил Турецкий. — Где-то через час после оглашения приговора Илья Петрович... скон­чался.

—   Да ты что!.. — точно так же, как сам Турец­кий, ошеломленно воскликнул Грязное.

—  Так что... давайте помолчим... — вздохнул Меркулов.

—  Помолчим... — как эхо, отозвался Турецкий.

И они замолчали.

А когда минута молчания кончилась, Турецкий заговорил первым. И сказал:

—   Мир праху его... Конечно, я виноват... вино­ват, мужики... Не стоило мне так о нем... Но... для меня это еще один, последний аргумент. В общем, я действительно ухожу. Не могу больше. А после того что с Корчагиным — тем более не желаю. Счи­тайте меня кем хотите — ваше право. Но я не хочу быть ни клоуном, ни ханжой.

—  И что же? — глухо спросил Меркулов.

—  Что сказано. В понедельник утром. У тебя в кабинете.

—   Ладно, — вздохнул Меркулов.