Изменить размер шрифта - +

Она трудилась над ним, кажется, целую вечность, но все безнадежно. Не было ни малейшего признака оживления, продолжать было бесполезно. Но она заставляла себя. Она чувствовала, как солнце жжет ей спину, и тут произошло чудо: в груди ребенка началось слабое дрожание, его легкие стали постепенно расширяться, как кузнечный мех, и мало-помалу дыхание начало восстанавливаться.

Имоджин присела на пятки, чувствуя головокружение. Вскоре ребенок открыл покрасневшие глаза, всхлипнул, и его стошнило.

— Он приходит в себя, — сказала Имоджин.

Материнская истерика от этого только усилилась, а Имоджин заметила у себя на левой ноге, оцарапанной о камни, струйку крови.

— Ferme ta queule, — прорычал отец, все еще серый от страха.

Хорошие из них помощники, подумала про себя Имоджин. Она взяла полотенце и стала осторожно обтирать ребенка.

— У него, правда, будет все в порядке, — сказала она, завернув его в другое полотенце. У них все еще не было сил двинуться с места.

— Вам немедленно надо отнести его домой, — наставляла она их, как малых детей, — держать в тепле, не беспокоить и сразу вызвать врача.

Мужчина начал бормотать какие-то слова благодарности.

— Да что вы, не стоит, — сказала она. — У вас, вероятно, сильный шок, — добавила она, обращаясь к хныкающей матери. — Но он в порядке, можете мне поверить.

— Но как вы здесь оказались? — спросил отец на очень ломаном английском. — Вы знали, что пляж частный?

— О, Господи! Нет, не знала. Сожалею. Но, знаете, сейчас главное — отнести его домой.

— Где вы остановились? — медленно спросил ее мужчина.

— В Пор-ле-Пене, — она подняла завернутого в полотенце ребенка и передала его отцу. — Теперь сразу домой. C'est tres important.

Только одевшись и отправившись в долгий обратный путь, она поняла, как потрясло ее случившееся. Ей надо пойти в гостиницу и кому-нибудь рассказать об этом. Она тут же подумала о Матте, но Матт был вне досягаемости и принадлежал Кейбл. Может быть, мадам теперь на месте, она любит поговорить о всяких происшествиях. Но, войдя в гостиницу, она услышала, как из комнаты мадам за столом портье доносится стрельба и топот лошадиных копыт: должно быть, семейство поглощено каким-то телевизионным вестерном. Потом она увидела, что ключа от комнаты Ники в ячейке нет: он, должно быть, уже вернулся.

Она побежала наверх и негромко постучала в его дверь. Ответа не было. Она постучала еще. Может быть, он спит. Она толкнула дверь, и та открылась. Был слышен шум душа. Поэтому он и не расслышал ее стука. Потом она увидела лежащую на постели голую Кейбл с выставленными кверху красивыми грудями. Она курила сигарету, смеялась и что-то говорила Ники, который, очевидно, был в душе, откуда он что-то громко крикнул в ответ — что именно, Имоджин не расслышала — и Кейбл рассмеялась еще громче.

Имоджин прикрыла за собой дверь и побежала по коридору. Ноги у нее совсем ослабли. Все тело горело. О, бедняга, бедняга Матт: он любит Кейбл, а она так с ним поступает! А Ники, его якобы большой друг, притворился, что поедет заниматься теннисом. И что бы здесь произошло, вернись теперь Матт из Марселя и застукай их?

В полном шоке она бродила по городу, потом вышла к пляжу и, дрожа, села на песок. От берега отчаливал рыбачий парусник. Его красные паруса отлично смотрелись на фоне темнеющей синевы моря рядом с нежной охрой прибрежного песка. Ей захотелось оказаться на этом судне и уплыть от всей этой сумятицы, от неурядиц и невзгод.

 

Глава тринадцатая

 

Услышав, как часы бьют семь, она обернулась и увидела, что столы в барах на набережной заполняются посетителями.

Быстрый переход