Я умер, в этом не было сомнений.

Так почему же я чувствовал биение собственного сердца, слышал гомон толпы, видел яркие краски одежд и ощущал дуновение ветра на коже? Что это — посмертие, преисподняя, или, может быть, другой мир?

Вопросы роились в голове, но ответов не было. Две вещи я знал точно. Это тело не могло принадлежать мне: иной рост, иной вес, иной баланс. Я получил от судьбы ещё один шанс. Вот только какой-то странный. Возродиться чтобы тут же снова умереть, да ещё и такой позорной смертью.

Правда, я не из тех овец, которые безропотно шагают на убой.

Краем глаза я видел, как подрагивали после недавних ночных возлияний руки палача, поправляющего чужие петли. От него до сих пор несло кислым перегаром, словно он только что вылез из винного погреба.

Лишь теперь я осознал, что всё это время на помосте звучал чей-то голос. Поначалу чужая речь сливалась в монотонный гул, похожий на жужжание осенних мух. Но вот из этого шума стали проступать отдельные знакомые слова, будто всплывающие со дна мутного пруда кувшинки.

Говорил человек в длинном тёмном одеянии, стоявший чуть поодаль. Его резкий, неприятный голос разносился над площадью, заставляя вздрагивать моих юных товарищей по несчастью. С каждым мгновением я понимал всё больше, пока внезапно поток чужих слов не превратился в совершенно ясную речь.

— Сограждане! — вещал он, воздевая руки к небу. — Мы собрались здесь, дабы свершить правосудие над теми, кто дерзнул преступить закон и древние традиции! Эти отщепенцы, эти недостойные отпрыски благородных семейств, забыли о долге крови, что течёт в их жилах! В своей гордыне и заносчивости они подняли руку на законную власть, расшатывали устои и сеяли смуту! Прикрываясь лживыми лозунгами, они хотели ввергнуть наш город в пучину хаоса, уничтожить священный порядок, завещанный нам предками! Но неумолимая длань правосудия настигла их! Справедливый суд его светлости князя Веретинского признал этих бесчестных смутьянов виновными в измене, и сегодня они понесут заслуженное наказание!

Толпа отозвалась одобрительным гулом. Многие в руках держали странные плоские предметы, похожие на отполированные пластины чёрного стекла. Они вытягивали руки, направляя эти диковины на эшафот, словно стражники, прицеливающиеся из арбалетов. Впрочем, ни стрел, ни даже тетивы у этих приспособлений не было.

Возможно, какие-то местные магические артефакты?

Эта мысль заставила меня окинуть внутренним взором собственное тело. Могучий магический дар, прежде верно служивший мне на протяжении многих лет, отсутствовал. Нет. Был в глубокой спячке, так и не пройдя инициацию. Такой крошечный огонёк, запрятанный в самых глубинах души, что его сложно было разглядеть даже опытному магу. Неудивительно — прежний хозяин этого тела, должно быть, и не подозревал о своём скрытом даре.

— Согласно древнему обычаю, — прервал мои размышления равнодушный голос распорядителя казни, — каждому из осуждённых даётся право на последнее слово. Начнём!

Первым оказался худощавый и бледный юноша, чьи впалые щёки покрывала редкая светлая щетина. Он сделал дрожащий шаг вперёд, насколько позволяла верёвка, и заговорил сбивчивым от волнения голосом:

— Мы всего лишь разговаривали! — в его голосе звенело отчаяние вперемешку с возмущением. — Собирались, пили вино и обсуждали, как сделать жизнь в княжестве лучше. Чтобы власть князя была ограничена законом, а не его прихотью! Чтобы древние права благородных родов значили больше, чем желания одного человека. Мы никого не подстрекали к бунту, не строили заговоров. Просто говорили! Но теперь я вижу — князь Веретинский боится даже разговоров, раз карает за них смертью!

По толпе пронёсся ропот, кто-то крикнул: «Предатель!». Однако человек в чёрном, стоящий на эшафоте, и бровью не повёл. Палач небрежным жестом оттолкнул парня обратно, и тот споткнулся, едва не упав.