* * *

Анфиса прижалась спиной к стене лазарета, пытаясь справиться с накатывающими волнами чужой боли. Её Талант Эмпата, обычно позволявший ощущать настроение пациентов, сейчас превратился в проклятие. Десятки раненых, их страх, агония, отчаяние — всё это обрушивалось на восемнадцатилетнюю девушку невыносимым потоком.

— Анфиса! Бинты! — крикнул доктор Альбинони, склонившийся над бойцом с рваной раной на животе.

Она встряхнулась, схватила чистый перевязочный материал и побежала к итальянцу. В дальнем углу Георгий Светов магией исцелял защитника с открытым переломом бедра и рассечённой артерией. Изумрудное свечение окутывало раненого, но даже магия имела пределы — целитель уже покачивался от истощения.

Новая партия раненых. Четверо дружинников внесли носилки с молодым парнем. Кровь пропитала импровизированную повязку на груди, дыхание — хриплое, прерывистое.

— На стол! — скомандовал Альбинони, но тут же покачал головой, осмотрев рану. — Нет… Положите его там, в углу. Сначала тех, кого можем спасти.

Анфиса почувствовала, как сердце сжалось. Хоть она никогда и не видела этот взгляд доктора, но сразу поняла, что скрывается за ним. Необходимость установливвать очерёдность оказания помощи раненым. Фактически выбирать между жизнями тех, кого ещё можно было спасти, и всех остальных.

Девушка подошла к умирающему. Молодой парень, может, на пару лет старше её. Глаза широко раскрыты, в них — животный ужас смерти.

Эмпат опустилась на колени рядом с носилками. Его эмоции ударили по ней физической болью — страх, такой плотный, что можно было задохнуться. Боль, пульсирующая с каждым ударом слабеющего сердца. И где-то глубоко — тоска по дому, по матери, по несказанным словам.

— Тише, тише, — прошептала Анфиса, беря его за руку.

Прикосновение усилило связь. Теперь она не просто чувствовала его эмоции — она могла их забрать. Прохор как-то объяснял ей, что настоящий Эмпат способен не только ощущать, но и поглощать чужие переживания, облегчая страдания. Именно поэтому её место здесь — в лазарете.

Девушка закрыла глаза и открылась навстречу потоку. Страх хлынул в неё ледяной волной. Она приняла его в себя, позволила заполнить каждую клеточку. Её руки задрожали, по спине пробежал холодок, но она не отпустила ладонь умирающего.

Следом потянулась боль. Не физическая — ту забрать она не могла. Но душевная агония, осознание конца, ужас перед неизвестностью. Анфиса вбирала всё это, словно губка впитывает воду.

— Мама… — прошептал раненый, его голос стал спокойнее, дыхание — ровнее.

— Она ждёт тебя, — отозвалась девушка, чувствуя, как её собственные глаза наполняются слезами. — Она любит тебя. Всегда любила.

Парень слабо улыбнулся. Страх ушёл из его взгляда, сменившись умиротворением. Анфиса продолжала держать его за руку, забирая последние всплески паники, оставляя только покой.

— Тепло… — выдохнул он. — Как дома…

Девушка кивнула, не доверяя голосу. Она чувствовала, как его эмоции слабеют, растворяются. Не от её воздействия — просто жизнь уходила, унося с собой способность чувствовать.

Последний вздох. Рука в её ладони обмякла. Глаза остались открытыми, но в них больше не было ни страха, ни боли. Только покой.

Анфиса осторожно закрыла ему веки и поднялась. Ноги подкашивались — чужие эмоции всё ещё бурлили внутри, требуя выхода. Она прислонилась к стене, пытаясь справиться с чужим страхом смерти, который теперь стал её собственным.

— Ты сделала всё правильно, — раздался голос Альбинони.

Девушка вздрогнула. Доктор стоял рядом, вытирая окровавленные руки.

— Я не смогла его спасти…

— Ты спасла его от худшего, — мягко возразил итальянец.