Она знала, что приехала именно Клара Гулля, хотя та, что открывала сейчас калитку, и выглядела как настоящая госпожа. На ней была шляпа с цветами и перьями и одежда из покупной ткани, но тем не менее это все равно была маленькая девочка из Скрулюкки.

Она поспешила во двор впереди повозки и, подойдя к Катрине, протянула ей руку. Но Катрина стояла, не шевелясь и закрыв глаза. Именно в эту минуту в душе у нее поднялось так много горечи. Ей показалось, что она не может простить дочери того, что та жива и появилась целой и невредимой после того, как заставила их понапрасну ждать ее все эти годы. Она почти желала, чтобы дочь так никогда и не подумала бы о возвращении.

Должно быть, было такое впечатление, что она вот-вот упадет, потому что Клара Гулля поспешно заключила ее в объятия и чуть ли не внесла в избу.

— Дорогая мама, не надо так пугаться! — сказала она. — Вы разве не узнаете меня?

Катрина открыла глаза и стала ее внимательно рассматривать. Она была человеком разумным и вовсе не ожидала, что тот, кто отсутствовал пятнадцать лет, будет выглядеть так же, как при отъезде из дому, но тем не менее то, что она увидела, испугало ее.

Та, что стояла теперь перед ней, казалась гораздо старше, чем следовало, ведь ей было лишь немногим более тридцати лет. Но напугало Катрину не то, что волосы ее тронуло белизной у висков или что на лбу было полно морщинок, а то, что Клара Гулля сделалась некрасивой. У нее стал странный серовато-желтый цвет лица, и что-то тяжелое и грубое появилось вокруг рта. Белки глаз посерели и налились кровью, а кожа под глазами набухла большими мешками.

Катрина опустилась на стул и сидела там, сжав руками колени, чтобы тем самым унять в них дрожь, и думала о сияющей восемнадцатилетней девушке в красном платье. Именно такой, вплоть до этой минуты, жила она в ее памяти. Она не была уверена, сможет ли она когда-нибудь порадоваться возвращению Клары Гулли.

— Тебе бы все же следовало писать нам, — сказала Катрина. — И уж по крайней мере ты могла бы хоть передать нам привет, чтобы мы знали, что ты еще жива.

— Да, я и сама это знаю, — сказала дочь. Хоть голос у нее сохранился. Он был бодрым и веселым, как и прежде. — Но я тогда поначалу попала в беду… Ну да об этом вы, наверное, слыхали?

— Да, об этом-то мы наслышаны, — сказала Катрина и вздохнула.

— Вот потому-то я и перестала писать, — сказала Клара Гулля и усмехнулась. В ней по-прежнему была какая-то сила и решимость. Она, по-видимому, была не из тех, кто мучается раскаянием и тяготится своими поступками.

— Не думайте теперь об этом, мама! — сказала она, поскольку Катрина продолжала молчать. — Теперь у меня действительно все хорошо. Я стала рестораторшей на большом пароходе, который ходит между Мальме и Любеком, то есть я хочу сказать, что всех там кормлю, а этой осенью я сняла комнату в Мальме. Конечно, иногда я думала, что надо бы написать, но так трудно было снова за это взяться. Я решила отложить это дело, пока у меня не появится возможность забрать вас с отцом к себе. А теперь, когда я все устроила и могу принять вас, приятнее было приехать самой и забрать вас, чем писать.

— И ты ничего о нас не слыхала? — сказала Катрина. Все эти новости должны бы были обрадовать ее, но она чувствовала себя все такой же подавленной.

— Нет, — ответила Клара Гулля и, как бы оправдываясь, добавила: — Я же знала, что вам помогут, если уж будет совсем плохо.

Тут она, должно быть, заметила, как дрожат руки Катрины, хотя та и сидела, крепко сцепив их. Она поняла, что им тут, дома, пришлось тяжелее, чем она предполагала, и попробовала объясниться.