Нерон без труда уронил пару слезинок раскаяния, давая понять, что мать ему по-прежнему дороже любой женщины на свете. Он даже продекламировал несколько стихов, сложенных им в честь матери.

Агриппина опьянела от вина и своего нежданного успеха, а в таком состоянии человек еще охотнее, чем всегда, верит в то, на что надеется. Но я заметил, что она была осторожна и пила из той же чаши и ела из того же блюда, что и Нерон или ее наперсница Ацеррония. Полагаю, что к этому времени недоверие Агриппины уже улетучилось, просто она следовала многолетней привычке.

Аникет тоже проявил себя как незаурядный актер. Запыхавшийся и расстроенный вбежал он в зал и сообщил, что по недосмотру трирему Агриппины протаранили два боевых корабля, принимавшие участие в празднествах, так что теперь и речи быть не может о возвращении на ней в Анцию. К счастью, добавил он, в бухте стоит роскошное судно с отменной командой.

Мы сопроводили Агриппину в празднично иллюминированную гавань. Прощаясь, Нерон поцеловал ее глаза и грудь, а затем провел Агриппину, покачивающуюся от выпитого вина, на борт корабля и проникновенным голосом воскликнул:

— Да будут благосклонны к тебе римские боги! Тобой я рожден. И только с тобой я могу повелевать!

По правде говоря, прощание вышло несколько напыщенным и недостойным великого актера. Ночь была удивительно тихой и звездной. Когда корабль исчез из виду, Сенека и Бурр отправились спать, а мы, заговорщики, продолжали пировать.

Нерон был странно молчалив и задумчив. Внезапно он побледнел и вышел. Его вырвало. Сначала мы было решили, что Агриппина тайком подсыпала ему яду, потом поняли, что целый день лицедейства стоил ему много сил. Теперь же его охватила лихорадка нетерпения, и Аникет безуспешно убеждал цезаря, что все пройдет без сучка, без задоринки.

Позже я услышал от морского центуриона Обарита, командовавшего этим кораблем, что же тогда случилось.

Агриппина сразу направилась в свою изумительно отделанную каюту, но заснуть не смогла. В море к ней вернулась ее подозрительность, и она вдруг осознала, что может сейчас доверять только Ацерронии и своему управляющему Креперею Галлу, прочие же все — чужие и почти наверняка опасные люди.

Тогда Агриппина отправила Галла на корму. Он должен был отдать приказ, чтобы корабль пошел в Баулы. Там она собиралась переночевать, а утром, при свете дня, продолжить путь в Анцию. Аникет знал, что Агриппина во время своей давней ссылки на остров Пандатария зарабатывала на жизнь нырянием за губками и отлично держалась на воде. По тому корабль был построен так, чтобы развалиться в море мгновенно.

Под действием одного рычага должна была рассыпаться крыша каюты, обшитая листами свинца. Другой рычаг разрушал сам остов корабля. По вполне понятным соображениям о заговоре знала лишь небольшая часть команды, и получилось так, что каюту Агриппины оборудовали непосвященные, которые возвели над ее ложем весьма крепкий балдахин. Когда крыша каюты обрушилась, балдахин защитил Агриппину, так что она повредила себе лишь плечо. Ацеррония, которая сидела на полу и растирала своей госпоже ноги, вообще не пострадала, а вот Галла упавшая крыша раздавила насмерть.

На корабле поднялась паника. Однако Агриппина сразу поняла, в чем дело, ибо ночное море было совершенно спокойным и безопасным. Она приказала Ацерронии взобраться на корму и кричать: «Я — Агриппина! Спасите мать императора!»

Тогда центурион велел своим людям убить женщину веслом, поскольку полагал, что это и есть Агриппина, а сам тем временем продолжал дергать и раскачивать второй рычаг, который заело. Наконец он решил поставить корабль бортом к волне, чтобы опрокинуть его. Часть команды, знавшая о заговоре, бросилась к наклонившемуся борту, но остальные моряки стали карабкаться вверх, на противоположный борт и выправили крен. Агриппина же, воспользовавшись суматохой, незаметно скользнула в воду и поплыла к берегу.