— Пусть победит достойнейший. Это говорим мы все. Так оно и будет. У вас, губернатор, есть только Платт и Куэй. Но мы не можем идти на выборы против Брайана с кандидатом, которого изобрели боссы больших городов. Маккинли говорит голосом настоящей Америки, а не босс Платт и не босс Куэй…

— И не босс Ханна? — спросил кто-то, стоявший в дверях.

— Босс? Я — босс! Хорошо, что вы об этом напомнили. Не советую верить тому, что вы вычитали в газетах Херста. Я исполняю приказы, я получил приказ от президента и я выполню его до конца. Никаких сделок с городскими боссами. Может быть, они и хотят вас, губернатор. Но мы не хотим иметь с ними никакого дела. Ясно?

Рузвельт залился краской и тяжело дышал.

— Моя поддержка — это Запад и мои реформы…

— Платт и Куэй. Платт и Куэй! — Ханна не дал Рузвельту договорить, и на момент Блэзу показалось, что Рузвельт сломлен.

— Я стою там, где всегда стоял. — Рузвельт тронул зуб, который причинял ему неимоверную боль. — Я бы предпочел баллотироваться на второй срок в губернаторы Нью-Йорка.

— Так сделайте такое заявление. К четырем часам дня сегодня, и мы передадим его на телеграф. — Ханна уже вполне владел собой. — Я сообщу это Платту и делегатам штата Нью-Йорк. Вы полагаете, что Запад за вас, но у нас Юг и Огайо. — Ханна подошел к двери в окружении своих воспрянувших сторонников. — Пусть победит достойнейший! — крикнул он Рузвельту, который отсутствующими глазами смотрел на Блэза, не видя ни его, ни других. Зубы, что зловеще стучали несколько минут назад, были плотно сжаты. Тусклые голубые глаза за золотым пенсне расфокусировались. Что же будет дальше? — подумал Блэз.

Следующий день был триумфом Ханны. Когда он появился на сцене в зале конвента в громадном жарком здании на западной окраине Филадельфии, его встретила мощная овация. Блэз сидел на балконе прессы, оттуда делегации штатов внизу были как на ладони. Неподалеку от сцены развевалось знамя штата Нью-Йорк, но лихого всадника в сомбреро нигде не было видно. Губернатор поступил именно так, как сказал ему Ханна; он сделал заявление для печати о том, что предпочел бы и дальше служить на посту губернатора. Когда сенатора Платта попросили прокомментировать эти слова, он сказал, что едва превозмогает боль и ему уже все равно кого и куда выберут. По словам рузвельтовского секретаря, губернатор не пытался настроить делегатов Юга против Ханны; вместо этого он отчаянно пытался найти зубного врача, который сумел бы унять боль в зубе, не вырывая его. Мысль о зияющей бреши в ряду монументальных рузвельтовских зубов была нестерпима для его сторонников.

Блэз сидел рядом с Торном, когда начались речи. Поздно вечером накануне Торн сумел пообщаться с Дауэсом, который был теперь глазами и ушами президента на конвенте.

— Что-то произошло между Маккинли и Ханной, — озадаченно произнес Торн. Но Блэз, который еще неважно разбирался в американской политической кухне, но хорошо понимал, что такое человеческое тщеславие, знал ответ.

— Ему надоели наши карикатуры, где он изображен плетущимся на поводке у Ханны.

Торн, однако, полагал, что тут кроется какая-то темная интрига. Тем временем делегация штата Нью-Йорк пыталась определиться, кого же ей поддерживать. По некой таинственной причине кандидатура Рузвельта даже не рассматривалась; затем, на второй день конвента распространился слух, что нью-йоркская делегация решила выдвинуть в качестве «любимчика» вице-губернатора Тимоти Л. Вудраффа, одного из малопримечательных ставленников Платта. Одновременно распространялся другой слух — что Рузвельт пошел против Платта.

— В этом нет смысла, сказал Блэз Торну; оба тщетно пытались охладить раскаленную атмосферу, помахивая пальмовыми веерами.