— Вряд ли это правда, — хором сказали все три девушки.

— Тогда отец спросил миссис Палмер: «Сколько вы платите своему повару?» Затем объяснил, что новобрачные князь и княгиня должны иметь достаточно денег, чтобы платить своему повару. Он держался потрясающе. Конечно, князь и без того был богат…

Каролина прервала маргаритин поток полуцарского тщеславия.

— Элис, скажи нам, когда в Белом доме будет твоя свадьба и за кого…

— Наверное, в девятьсот пятом году, — быстро ответила Элис. — Когда отца переизберут. Я еще никого не выбрала. Блэз очень богат, это правда?

— Очень. — Каролина часто думала, что это была бы отличная партия для Блэза, не говоря уже об издательнице «Трибюн». В Белом доме или вне его Рузвельты останутся по меньшей мере очень колоритными фигурами. — А кроме всего, ты будешь жить в его новом дворце.

— О, я никогда не стану здесь жить! Тут очень скучно. Вся эта былая слава и прочее. Я не хочу быть старожилом. Нет, я не смогу здесь жить. Я бы предпочла Нью-Йорк, Лондон, Париж…

— А получишь Ойстер-Бэй, — сказал Лонгворт. — Чего ты и заслуживаешь.

— Все лучше, чем Цинциннати. — У Элис очень густые брови, заметила Каролина; ну прямо еще чуть-чуть и она была бы настоящая красавица. Знает ли она это?

Затем Лонгворт принялся их развлекать своими впечатлениями от Теодора Рузвельта, и это рассмешило даже дочь президента: она всегда была очень чувствительна к lèse majesté. Однако Ник, как и президент, был членом гарвардского Фарфорового клуба, то есть почти ему ровней.

— Я был в понедельник у него в кабинете, обсуждая некоторые дела палаты представителей, и он пребывал в неважном, по его меркам, настроении. Я чувствовал себя неловко, поскольку обещал одному молодому репортеру из Цинциннати, что проведу его на минуту-другую в кабинет президента, и он ждал в соседней комнате. Когда мы закончили разговор о делах, я сказал: «Знаете, полковник, там молодой журналист, который хочет поздороваться с вами…» Сказав это, Лонгворт начал изображать Теодора Рузвельта — ворчание, шагание из угла в угол, размахивание кулаками в воздухе. «Никогда! Никогда, Ник! Ты слишком много на себя берешь! Ты одноклубник, верно. Мы связаны узами, объединяющими всех джентльменов, но нет! Конечно, я Первый консул, и я теоретически доступен для всех граждан. Но если бы я принимал их всех, у меня не осталось бы времени…» Я попробовал его перебить, но он перешел на крик. «… исполнять свои обязанности. Как его зовут?» Я назвал имя. «Никогда такого не слышал! Какая газета?» Я сказал. «Никогда о такой не слышал!» Я был в отчаянии. «Его отец, такой-то, руководил движением против избрания генерала Гранта на третий срок». «Не верю. Давай его сюда». Молодой человек вошел, полный ужаса, и президент его чуть ли не обнял. «Я взволнован, молодой человек, знакомством с вами. Знаете, почему? Потому что ваш дед был одним из величайших людей, которых я когда-либо имел счастье встретить на своем пути. Я очень хорошо помню, как он спорил с партийными лидерами — какое красноречие! — я вижу, вы его унаследовали, сужу по страницам вашей вдохновенной газеты. В тот раз ваш дед был вторым Демосфеном, но, в отличие от первого, он остановил тирана и спас республику от коррупции того рода, что заставляет меня содрогаться даже сейчас, когда я об этом думаю. Иди, мой мальчик, и действуй точно так же!» С этими словами президент пожал руку потрясенному парню и вывел его из кабинета, сделав его до конца дней преданным своим сторонником. Затем повернулся ко мне и прошипел: «Никогда больше этого не делай!».