— Мне отчаянно нужны деньги в этом году.

— Долги твоего мужа. — В словах Адамса не было вопроса; в их мире всем все было известно.

— Их больше, чем я рассчитывала.

— Попроси у брата.

— Он потребует газету.

— Обратись к евреям.

— Пробовала. Они не горят желанием ссужать мне деньги под разумный процент.

— Я мог бы…

— Я сейчас же уйду и никогда больше не вернусь, если вы еще раз хотя бы намекнете на такую непристойность.

Адамс улыбнулся, как довольный кот.

— Я знал, что ты откажешься. Иначе не сделал бы сей ложный шаг. Почему не продать Блэзу газету?

— Потому что это все, что у меня есть своего. Ребенок никогда всецело вам не принадлежит. Он принадлежит еще и отцу. — Каролине понравилась ирония ее слов. Джим, держа на коленях Эмму, даже не подозревал, что это его плоть и кровь, его голубые глаза и кудри.

— Можно действовать несколько тоньше. Продай Блэзу половину газеты за вычетом одной акции и ты сохранишь контроль над «Трибюн».

— Я думала об этом. Это значило бы сойтись с Блэзом ближе, чем я того бы хотела.

— Они все одинаковы. — Адамс недолюбливал мужчин, за исключением полдесятка таких же остроумцев, как он сам. Каролина не встречала еще мужчину, которому столь необходима была женщина (если не сказать, женщины), и она снова задумалась, почему покончила с собой его блистательная жена, почему он больше не женился, почему сохранял явно неразделенную страсть к Лиззи Камерон.

— Ты ужилась с кузеном в роли мужа. Конечно, уживешься и с братом в роли младшего партнера.

В дверях возник Уильям, объявивший о прибытии профессора Лэнгли. Невезучий секретарь Смитсоновского института вошел в комнату, на сей раз даже не поскользнувшись, хотя бы символически, сказала про себя Каролина. Хотя Генри Адамс считал Сэмюела П. Лэнгли самым выдающимся научным умом Западного мира. (Адамс особенно восхищался изобретением Лэнгли, называвшимся болометр, «который измеряет тепло, — говорил он весело, — пустоты!») Пресса радостно расписывала обреченные попытки Лэнгли полететь на аппарате весом тяжелее воздуха. Он все время стоял на пороге освобождения человека от земли, но человек оставался накрепко привязанным к земле, если речь шла о полете на таком аппарате. Аппараты легче воздуха, планеры и воздушные шары были не в счет. Каролину мистифицировала одержимость Лэнгли, и она следила, чтобы его часто и благожелательно интервьюировали в ее газете. Поэтому он по ошибке считал ее, как и Адамса, своей поклонницей, и она не пыталась его в этом разуверить. То, что доставляло радость Адамсу, радовало и ее. Помимо всего, Лэнгли мог быть забавным, если только Адамс не втягивал его в обсуждение своего знаменитого динамо, которое они вместе видели на Парижской всемирной выставке четыре года назад. Адамс стремился найти научное обоснование истории, нечто вроде второго закона термодинамики. Каролина, неважно разбиравшаяся в истории и ничего не понимавшая в науке, была убеждена, что законов, применимых к человеческой расе, не существует, тут, полагала она, царствует случайность, которая направлена ни вверх, ни вниз, она просто проявляется в беспричинных скачках и рывках. Ей всегда казалось странным, когда мужчины искали разумных причин того, что женщины инстинктивно воспринимали как нечто, разумных причин не имеющее.

— Пронесся слух, что два велосипедных механика из Северной Каролины поднялись в воздух на тяжелой машине собственного производства. — Этой тяжеловесной фразой Лэнгли приветствовал своего старого друга.

— Когда? — насторожился Адамс, как всегда, когда речь заходила о чудесах науки.