Милей ниже угольщика по течению была военно‑морская авиабаза Наньдао и похоронные пирсы, возле которых Джим прибился к Бейси. Размышляя о том, не вернулся ли бывший стюард в свое старое логово, Джим поволок мистера Макстеда вслед за остальными заключенными, которые уже сворачивали с железнодорожной насыпи на береговую дамбу. К западу от доков, в мелкой лагуне, лежал выгоревший остов Б‑29: торчавший на фоне меркнущего неба хвост был похож на серебристый рекламный щит с опознавательными знаками эскадрильи.

Джим, не отрывая глаз от сбитого самолета, сел рядом с мистером Макстедом где‑то на самом краешке сбившихся в полумраке в плотную массу людских тел. Ему казалось, что от голода все у него внутри онемело. Он стал сосать пальцы, радуясь хотя бы вкусу гноя на губах, потом начал рвать растущую на насыпи траву, стебелек за стебельком, и жевать кислые листья. Японский капрал повел доктора Рэнсома и миссис Пирс куда‑то в сторону доков. Верфи и склады, которые издалека, да еще в темноте, казались нетронутыми, на самом деле были разрушены почти до основания. Начался прилив, и возле мола стали перекатываться с боку на бок два ржавых остова разбитых торпедных катеров, а в камышах, ярдах в пятидесяти от того места, где, скрючившись, сидел Джим, зашевелились трупы японских моряков. Впрочем, это не помешало нескольким заключенным‑британцам подойти к самой кромке и напиться прямо из реки. Изможденная женщина держала ребенка на китайский манер, подхватив под коленки, пока он испражнялся на запачканный нефтяными пятнами ил, потом села на корточки и последовала его примеру. Потом к ней присоединились другие, и когда Джим пошел к воде, чтобы напиться, в воздухе стояла густая вонь от женских испражнений.

Джим стоял у реки, приткнув себе под ноги деревянный ящик. Прилив тихо слизывал с его туфель меловую пыль. Вода у него в котелке отблескивала соляркой, вымытой из затонувших в шанхайской гавани сухогрузов. Длинные полосы разлившейся нефти ползли, пересекаясь и наползая друг на друга, по всей поверхности Хуанпу, словно змеи, решившие задушить в реке последние остатки жизни.

Он осторожно глотнул воды, потом глянул вниз, на коробку, в бока которой плескалась вода. Он нес этот ящик с собой от самого Лунхуа, судорожно цепляясь за те немногие предметы, которые ему с таким трудом удалось нажить за все эти годы. Он пытался заставить войну длиться как можно дольше, и чтобы вместе с ней не умирала та размеренная и довольно‑таки безопасная жизнь, к которой он привык в лагере. Теперь пришла пора отделаться от Лунхуа и встретить лицом к лицу настоящее, сколь бы опасным и неопределенным оно ни оказалось: единственное правило, которое ни разу не подвело его за долгие годы войны.

Он толкнул коробку ногой на покрытую маслянистой пленкой поверхность реки. В последние минуты перед наступлением темноты мертвые воды вдруг ожили, разом вспыхнув миллионом радужных роз. Коробка поплыла прочь, похожая на гробик китайчонка, а навстречу ей со всех сторон спешили нефтяные пятна и слали через реку приветственные волны света.

Джим, перешагивая через лежащих на земле заключенных, добрался до мистера Макстеда и сел рядом. Он сунул ему в руки котелок с водой и принялся счищать с туфель налипший песок.

– Все в порядке, Джим?

– Война рано или поздно кончится, мистер Макстед.

– Так и будет, Джим. – Мистер Макстед на секунду ожил. – И мы сегодня же ночью будем в Шанхае.

– В Шанхае?… – Джим подумал: он, наверное, уже бредит и грезит о Шанхае, совсем как умирающие в лагерной больничке, которые в последнем горячечном бреду бормотали о том, как они вернутся в Лондон.