Джим дождался своего: она, наконец, взялась за картофелину. Убедившись, что из четырех попавших в комнату сладких картофелин его собственная крупнее всех, и решив ничего не оставлять спрятанной под койкой черепахе, он прокусил кожицу и мигом заглотил теплую мякоть. Когда исчез последний кусочек, он откинулся на кровать и задернул занавеску. Оставшись в одиночестве – Винсенты, пусть даже до них сейчас было всего несколько футов, могли с таким же успехом обретаться на другой планете, – Джим начал распределять по порядку все оставшиеся на сегодня дела. Во‑первых, нужно было вынести из комнаты вторую картофелину. Потом домашнее задание по латыни, для доктора Рэнсома, потом несколько поручений от Бейси и рядового Кимуры и вечерний авианалет – в общем и целом есть чем занять время до вечерней поверки, после которой можно будет пошататься по коридорам блока G с коробкой шахматных фигур в надежде, что кто‑нибудь захочет сгонять партию‑другую перед сном.

Держа в руке «Латинский для начинающих» Кеннеди, Джим вышел из своего угла. Картофелина оттопыривала карман брюк, но в последние несколько месяцев одного только присутствия миссис Винсент было достаточно для того, чтобы у Джима возникла самопроизвольная эрекция, и теперь он надеялся, что Винсенты именно в этом смысле выпуклость у него ниже пояса и истолкуют.

Ложка мистера Винсента застыла на полпути: он смотрел на брюки Джима, и выражение у него на лице было – мрачнее не придумаешь. Взгляд миссис Винсент был, как обычно, ровным и ничего не выражающим, и Джим, как мог боком, постарался поскорее выскользнуть из комнаты. Как всегда, избавление от Винсентов резко подняло ему настроение; он проскакал по коридору, мимо аварийного выхода, к наружной двери, и перепрыгнул через скорчившихся на лестнице малышей. Теплый воздух рванул с плеч и без того расползающуюся на клочки рубашку, а он – он с головой нырнул в знакомый и вселяющий уверенность в будущем мир лагеря.

23

Воздушный налет

Джим не сразу отправился в больничку: по дороге он зашел в развалины бывшего актового зала и сел за латынь. С балкона в верхнем ярусе он мог не только приглядывать за фазаньими силками за оградой, но и наблюдать за тем, что происходило на аэродроме Лунхуа. Лестничный пролет был частично завален кусками упавшей крыши, но Джим протиснулся в привычную щель, давно уже отполированную телами и одеждой лагерных детей. Он взобрался по лестнице и расположился на бетонной ступеньке, на которой раньше держался первый ряд балкона.

Устроив на коленях учебник, Джим не спеша приступил ко второй картофелине. Внизу, где раньше полукругом выступала в зал авансцена, теперь громоздилась мешанина из бетонных обломков и стальных балок, но расстилавшийся вокруг пейзаж был сам по себе весьма похож на те, которые обычно показывают в кино. К северу высились многоэтажки Французской Концессии, отражаясь фасадами в затопленных рисовых полях. Справа от Джима из шанхайского района Наньдао пробивалась река Хуанпу и пускалась далее в неспешное и раздольное странствие по обезлюдевшим городским окрестностям.

Прямо перед ним был аэродром Лунхуа. Через большое поросшее густой травой поле бежала наискосок взлетно‑посадочная полоса, чтобы закончиться у подножия пагоды. Джим видел как на ладони стволы взгромоздившихся на древний каменный помост зенитных установок и вынесенные на черепичную крышу мощные посадочные прожектора и радиоантенну. Рядом с пагодой были расположены ангары и механические мастерские, и возле каждого здания – огневая позиция из мешков с песком. На бетонированной площадке стояли несколько дряхлых самолетов‑разведчиков и переделанных бомбардировщиков – все, что осталось от непобедимой когда‑то воздушной армады, базировавшейся в Лунхуа.