— Тыщь! — гоман большого базара на миг заглушил гром выстрела.

— Хух! — выбило дух из одного из моих телохранителей, православного татарина из Казани Аскера Муслимова.

Это он заметил пистоль и моментально, не задумываясь прикрыл меня своим телом. Буду наедятся, что он не помрет. На каждом телохранителе была специальная одежда с множеством слоев шелка. Такая не всегда пулю пистолетную остановит, но может не дать пуле войти глубоко.

— Царь! Ляпунов! — проорал Ермолай, перекрикивая поднимающийся гвалт и восклицание особо горластых баб.

Меня бесцеремонно уложили на деревянную мостовую, моментально сверху легли два телохранителя. Тоже самое сделали и с Захарием Ляпуновым.

— Убили! Царя-батюшку убили! Кормильца и надежу нашего! — вопили бабы.

Я спокойно лежал, принимая такое неудобство, как данность. В конце концов, это же я своих телохранителей так и учил поступать. Мало ли у кого еще оружие есть, как и намерения меня убить. Обидно только, что такое настроение испортили. А еще неприятно, что есть кто-то, кто жаждет моей смерти. Нет, я пойму, если это окажется кто из иностранцев, но если свой, русский… Лучше чужой.

А еще болит рука, кабы не перелом. Теряю сноровку, хотя и периодически, для поддержания формы, тренируюсь. Не смог нормально сгруппироваться и, наверное повредил руку. Сразу не почувствовал, может из-за шока, но сейчас ощущаю чувствительную боль.

— Расступись, православные! — слышал я, как кричит Ермолай. — То государево дело, расступись, не берите грех на душу! Да что ж вы творите, христиане?

Но начальник моей охраны не мог достучаться до разума людей. Того поляка, что стрелял в меня, как мне позже доложили, рвала на клочки толпа. И то, что осталось от убийцы после того, как удалось оттеснить, впавших в безумие людей, демонстрировало, что «рвать в клочья» в данном случае не образ, а реальность. Как могла толпа вырвать у человека ухо, да ладно, его можно, но руку? А ногу?

А после меня отвели в аптеку, что была недавно открыта тут рядом, на Варварке. Там был лекарь и он осмотрел меня. При этом я говорил, чтобы везли во дворец, но нет… По установленному мной же правилу, лицо охраняемое после покушения должно подчиняться всем требованиям начальника охраны. Ермолай же посчитал, что нужно проверить меня, ну и посмотреть руку.

— Где он? Говори, стервь, где он! — услышал я одновременно и знакомый голос и непривычный для моего слуха.

Никогда не слышал, чтобы Ксения вот так грубила людям и ее тон был настолько властным и требовательным.

— Хлясь, — звонкая пощечина обожгла мою кожу на левой щеке. — Ты? Я же говорила, что не нужно ходить среди людей! Ты царь, ты император! Всем добрым быть? Не бывает этого!

Я находился в аптеке, где мне ставили шину на левую руку. Все-таки перелом в локте, даже без рентгена видно, пришлось и кость вправлять. Того, кто сообщил моей беременной жене, которая была на четвертом месяце, о том, что случилось, может на кол и не посажу, но накажу точно. Это же риск выкидыша. И так беременность протекает плохо, с постоянными токсикозами и гормональными взрывами.

Я, несмотря на боль в руке обнял жену, которая резко изменилась, теряя решительность, начиная рыдать.

— Ну, дуреха, все же хорошо. Только что люди скажут, что жена мужа своего бьет? — усмехался я, но вот Ксения отринула, подошла к ближайшему телохранителю и затребовала у него плетку.

— Бей меня, что руку подняла! — потребовала заплаканная Ксения.

— Господи, дай мне сил дождаться рождения этого ребенка! — взмолился я.

В этот же день, когда стало понятно, что в меня стрелял поляк, Земский Собор, в разрез со своими полномочиями, потребовал, чтобы я незамедлительно объявил войну Речи Посполитой.