Пролог

…Мне часто кажется, что в те злые, жестокие годы мы и прожили свои жизни, все, без остатка. Сколько было отмеряно лет — уложились в те кровавые четыре года.

Все, что было до, лишь подготовка, стадия, подобная митозу насекомого, готовящегося из куколки превратиться в бабочку. Все что после — анабиоз, в котором лишь сны о тех годах, лишь память об ушедших днях, павших товарищах, лютой ненависти и чистой любви, о верной дружбе. И самые высокие идеалы, и самые низкие пороки — там. Здесь лишь их фантомы, которым неважно наше уважение, как и не страшно презрение.

Для мертвых это уже не имеет значения, но живым необходимо вдвойне, нет — втройне — за них, за себя и за тех, кто будет после нас.

Чтобы не угасла память о героях, о простых, опаленных войной судьбах, множество которых объединено и отображено в одном скорбном лице изувеченной фашизмом нации. Родина-мать: черный платок, покрывающий в двадцать лет поседевшие волосы, телогрейка на теле, что рождено для любви и материнства, но отдано в рабство титаническому труду в духоте заводских цехов, в копоть и дым сталеплавильни, в боль, крик и кровь агонирующих бойцов мед санбата, в голод, боль и страх фашистского плена.

Но каким бы не рисовался данный образ любому человеку, имя его останется неизменным, тяжелым как могильная плита мемориала, одухотворенным и строгим, как лицо победителя и освободителя — простого солдата.

Имя его — война…

Часть 1

Равностояние

Глава 1

"Широка моя страна родная,

много в ней лесов полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

где так вольно дышит человек" — надрывался репродуктор на вокзале.

Жара стояла неимоверная. В этой парной на перроне слова песни перекрывал гул голосов, сутолока и суматоха, гудки, объявления об оставленных вещах или прибытии поезда.

Лена тщательно прятала страх под веселый щебет и легкую улыбку восторга, который жил в ней наравне с волнением. Впервые она уезжала от родных, далеко-далеко, в Брест. И пусть с самой близкой подругой-одноклассницей, все равно — одна, без сестры и брата, без присмотра взрослых. И, конечно, было немного страшно уезжать одной, но в тоже время замечательно осознавать себя взрослой, самостоятельной в пятнадцать лет.

Ее подруга Надежда, похоже, полностью разделяла состояние Лены, но вела себя более непринужденно, оглядывая окружающих, не боясь прямых взглядов в лица военных, взрослых мужчин и женщин, провожающих и отъезжающих. Лена же не могла себе позволить подобного и втайне завидовала Вильман, еще не севшей в поезд, а уже чувствующей себя взрослым опытным человеком. Впрочем, наверняка Надежда вела бы себя по-другому, если б и ее пришли провожать. Но случилось, как случилось — из провожающих девушек на отдых была лишь старшая сестра Лены, тезка подруги — Надя.

Она хмуро поглядывала на своих пока еще подопечных и то и дело вздыхала:

— Все взяли?

— Да, да.

— Не беспокойтесь, Надежда Григорьевна, с нами все будет в порядке. Мы уже взрослые, комсомолки! — для Надежды факт вступления в комсомольскую организацию был неоспоримым доводом к тому, что они окончательно повзрослели и теперь являются полноценными членами советского общества. И могут, и должны, и будут!

Но Надя ее мнения не разделяла, и, хмуро окинув взглядом проказницу, лишь в сотый раз вздохнула:

— Ну да, ну да… Анна Леонидовна-то где? Почему тебя никто не провожает?

— А мама не может прийти, она на работе, и папа, а братья футбол гоняют, не до меня им. Да и что провожать, не маленькая уже. Дома простились. Потом с телеграфа позвоню…

— Вот-вот, чтобы мы не беспокоились, обязательно позвоните, как приедете.