— Он так и не попал на корабль, это подтверждено. А самолет, отправленный с Кипра, не сумел его подобрать. Но у нас еще есть надежда.

— Да, — сказал Папа, отводя взгляд. — Мы должны надеяться. И молиться.

Упоминание о Верхарне отвлекло его на другие проблемы, которые вызывали в нем страх перед будущим. Пройдет еще много времени, может быть, целый год, прежде чем угрозы эль-Куртуби можно будет счесть пустыми. Предыдущей ночью ему приснился сон, после которого он не мог сомкнуть глаз. Даже сейчас Папа содрогался, вспоминая его.

— Вы хорошо себя чувствуете, Ваше Святейшество?

Папа сделал усилие и вернулся к реальности.

— Да, — сказал он. — Я в порядке.

В дверь снова постучали.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в каюту вошла монахиня. Она была моложе и красивее, чем позволял строгий ватиканский устав. Кроме того, она закончила Иель-ский университет лучшей студенткой курса, имела докторскую степень и была ведущим специалистом по ближневосточной политике. Все это тоже не соответствовало уставу, но Папа специально приказал включить ее в свою свиту. Он не любил старых, усохших монахинь. Он не считал старческое безобразие непременным атрибутом святости, хотя далеко не все разделяли его взгляды.

— Чем могу вам помочь, сестра Фрэнсис?

— Я очень извиняюсь, что вламываюсь к вам, Ваше Святейшество. Я знаю, что вы заняты. Но...

Она протянула ему факс.

— Только что пришло, — объяснила она. — Передано неопознанным источником. Я решила, что сообщение достаточно важное, чтобы вы прочитали его немедленно.

Папа протянул руку. Его хватило мрачное предчувствие. В молодости он боролся за право посвятить себя своему призванию. В Белфасте подвергалась опасности его жизнь. Став Папой, он каждый день боролся за свою душу.

Папа прочел факс. Он был коротким — ему хватило нескольких секунд. Но когда Папа дочитал до конца, вся кровь отхлынула от его лица. Листок тонкой бумаги выпал из его руки на пол. Папа долго молчал. Самолет нырнул в воздушную яму. Еле заметная дрожь, затем снова ровный полет. Папа повернулся и поднял штору над иллюминатором. Снаружи была непроглядная темень. Он видел в стекле свое отражение — бледное, беспокойное лицо с измученными глазами. Через несколько часов начнется новое столетие и новое тысячелетие. Но чье столетие? Чье тысячелетие?

Задернув шторку, он повернулся к сестре Фрэнсис:

— Сестра, мне бы хотелось, чтобы вы вернулись на свое место. Пожалуйста, сообщите отцу Меничини, чтобы он немедленно отключил все системы. С борта самолета не должно передаваться никаких сообщений. Никаких радиограмм из Ватикана не принимать. Меничини должен держать открытым канал, по которому пришло это послание.

Монахиня стояла в дверях ошеломленная, непонимающая.

— Но, Ваше Святейшество, вы же не собираетесь...

— Пожалуйста, сестра, делайте, как я сказал.

— Да, Ваше Святейшество.

Когда она ушла, Папа обратился к отцу Нуалану:

— Отец, пожалуйста, прикажите пилоту изменить курс. Мы должны лететь прямо в каирский аэропорт. Для нас открыт воздушный коридор. Пилот не должен связываться с диспетчерскими службами или с другими самолетами. Вы поняли?

Нуалан наклонился и поднял упавший факс. Быстро прочитав его, он взглянул на Папу:

— Боже мой, это наверняка блеф.

Папа покачал головой:

— Нет, Патрик, это не блеф. Он совершенно серьезен. Он сделает то, о чем говорит, если я не пойду ему навстречу.

— Но я не понимаю. Похоже, вы знаете его.

Папа кивнул:

— Да, Патрик. Я прекрасно знаю его. А теперь, пожалуйста, выполняйте мой приказ.