Он приходил в отчаяние оттого, что женщины имели над ним такую власть; оттого, что все его мысли направлялись потребностью в их обществе; оттого, что он бывал столь бесповоротно загипнотизирован женщинами и лгал себе, ища повода к ним приблизиться; оттого, что не мог доверять собственному суждению о них; оттого, что был похож на наркомана, принявшего дьявольское снадобье; и вот сейчас оттого, что рисковал изнемочь в, бесспорно, самом романтическом городе мира, городе, полном прекрасных женщин, от муки находиться рядом с той, единственной. Запретной, отводящей падающие на глаза волосы, выглядящей потерянной и одинокой, толкающей перед собой потрепанную коляску между камней, что трубили, как фанфары истории.

Луиза исчезла из виду, и что-то внутри него сжалось, требуя немедленно броситься следом. Но страх, что она оттолкнет его, оказался сильней желания быть с ней и приковал к древнему камню трибуны. Он подождал, пока она окончательно не уйдет из Колизея, прежде чем встать и направиться вниз, к выходу.

Но он выждал недостаточно, и в этом было все дело. Он сидел, понимая, что если Луиза сразу возьмет такси, то у выхода ее не будет; с другой стороны, если она задержится, они могут столкнуться. Поэтому он подождал еще, пока не исчезло чувство, что он преследует ее, хотя и недостаточно для уверенности в том, что она уже уехала. Вот так они и столкнулись на выходе из Колизея.

Она подозрительно покосилась на него, отвела прядку волос со лба и сказала:

— Можем мы начать все сначала?

Весь день они объедались великолепными тортами древних руин, хотя знали, что это не утолит голод иного рода. От Колизея они направились к Форуму и совершили стандартную туристическую экскурсию в прошлое. Луиза листала путеводитель в обратном направлении, от конца к началу. Они разговаривали об архитектуре — архитектуре, — тогда как им хотелось говорить о том, что происходит с ними. Джек голосом музейного гида, записанным на магнитофон, рассказывал о многофигурных композициях на рельефах Триумфальной арки Тита и ошеломительных сводах колоссальной базилики Максенция. Луиза подхватила игру и заговорила о гармоничных пропорциях храма весталок и летящих, стройных колоннах храма Кастора и Поллукса. Во все время этой прогулки Билли был странно молчалив в своей коляске. Иногда он принимался крутить головой, переводя взгляд с матери на Джека, словно удивлялся тому, о чем говорили эти двое.

Потом Луиза ни с того ни с сего спросила:

— Тебе не кажется, что в брачном союзе есть что-то от архитектуры?

— Я был женат дважды, и ни первый, ни второй брак не продлился столько, сколько стоит все это, — ответил Джек, не отрывая глаз от массивной арки Септимия Севера.

При этих словах Билли принялся фыркать.

— Наверно, голоден, — сказала Луиза.

Они нашли pasticceria где официант встретил их по-итальянски восторженно, пододвинул Билли высокий стульчик и сиял так, словно они были первыми посетителями в сезоне. Билли ткнул в него пальцем и проговорил «папа!», чем вогнал официанта в краску. Луиза порозовела. Джек так ухмыльнулся, что чуть челюсть не свело. Они заказали маленькие неаполитанские рисовые кексы и капучино. Рим оказался сладким до приторности. Он награждал, по крайней мере так было с Джеком, каким-то новым видом зубной боли.

Джек даже мысли не допускал, что римские переживания Луизы соизмеримы с теми, какие испытывает он; часто напоминал себе, что таких совпадений не бывает. Сокрушался, что превратил сам город в инструмент пыток.

В его положении виновен был Рим. Проблема заключалась в том, что здесь ты был словно на театральных подмостках. И не важно, в каком месте города ты находился, фоном всегда были ослепительные оперные декорации.